Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
21 Августа 2019, 05:11:12
Начало | Помощь | Поиск | Войти | Регистрация
Новости: В журнале http://leon-spb67.livejournal.com/ подробно (но кратко) изложены события в Беслане 1-4 сентября 2004 года. Кому некогда или трудно "копаться" на форуме - прочтите там (по тэгу Беслан).

Факты и Мифы Беслана  |  Последние сообщения
Страниц: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

 1 
 : 19 Августа 2019, 14:59:33 
Автор Leon - Последний ответ от Petrov
Пацаны, расходимся. Виновные назначены.

https://glavred.info/world/10096157-putin-prikazal-ubit-detey-iz-ognemetov-raskryt-shokiruyushchiy-fakt-tragedii-v-beslane.html

Цитировать

"Путин приказал убить детей из огнеметов": раскрыт шокирующий факт трагедии в Беслане

18 августа 2019, 16:40
Публицист подвел итоги 20-летия правления Путина в России.
Беслан - Путин виноват, на нем трупы детей – журналист


Российский лидер Владимир Путин лично одобрил приказ открыть огонь школе в Беслане в 2004 году, которую тогда захватили террористы. Результатом этого обстрела стали 334 погибших заложника, большинство из которых дети.


"…правление Путина началось со взрывов домов, войны в Чечне, с массовой истерии по поводу так называемого чеченского следа в этих взрывах. Это очень хорошая подготовка для создания серьезной диктатуры", – цитирует Крым. Реалии публициста, автора книги "Меньше знаешь – крепче спишь: дорога к террору и диктатуре в правление Ельцина и Путина" Дэвида Саттера.

Читайте также"Путин – вор, пусть Ходорок башляет": в Москве прошли очередные протесты - видео
При этом публицист так охарактеризовал самого президента РФ: "Путин – это человек, который одобрил приказ открыть огонь по спортзалу в Беслане, который был переполнен детьми и родителями, из огнеметов и гранатометов".

​Напомним, рейтинг Путина навернулся до жалкого минимума. Уровень электоральной поддержки Путина рухнул из-за протестов в Москве.

Как сообщалось, матерей погибших школьников будут судить за надпись "Путин — палач Беслана". Женщины пришли на траурную церемонию в футболках с такими надписями.

Доказательства, как всегда, неопровержимые. Слово джентльмена.

 2 
 : 19 Августа 2019, 14:54:33 
Автор Petrov - Последний ответ от Petrov
Беслан, девочка, окно. 15 лет спустя

https://expert.ru/russian_reporter/2019/15/beslan-devochka-okno-15-let-spustya/

Репортаж
Москва, 19.08.2019
Дмитрий Беляков
«Русский репортер» №15 (480)

(все фото в статье: Дмитрий Беляков - прим. Petrov)

Знаменитая фотография. 3 сентября 2004 года, штурм захваченной террористами школы в Беслане. Среди взрывов, криков и крови — раненная в ногу шестилетняя девочка пытается забраться в окно, чтобы найти свою маму. Снимок сделал Дмитрий Беляков, автор этого материала. И сейчас, через 15 лет, он снова встретился с Аидой и Ларисой Сидаковыми, которые тогда, к счастью, сумели выжить.

#Беслан
#Трагедия
#Общество
Репортаж

Беслан, девочка, окно. 15 лет спустя



Бывшие заложники Аида и Лариса Сидаковы 15 лет спустя возле того самого окна

Дмитрий Беляков

Лариса

Мы втроем оказались в спортзале: я, Аида и Таймураз, мой отец. Больше всего я боялась за папу. У него был диабет; из-за сильного обезвоживания папа лежал пластом, часто терял сознание. Когда он проваливался в пугающее беспамятство, я хлестала его по рукам, по шее, по спине…

Вода, вода, вода… На заднем дворе нашего дома, где есть выход в сад, стоит старый железный кран. В любой момент ничего не стоило подойти к этому крану и напиться. И я мечтала: сунуть под этот кран голову — и пить, пить… На третий день от жажды мой язык уже распух, десны воспалились, слюны не было, все внутри пересохло до такой степени, что я отплевывалась собственной кожей. В шаге от меня лежала молоденькая девчонка с глазами, вылезшими из орбит, как у выдернутой из воды рыбы.

На второй день по разрешению террористов мы с группой заложниц шли в туалетную комнату. В коридоре я столкнулась с Полковником, командиром террористов. «Куда нам?» — спросила я. Он окинул меня презрительным взглядом и махнул затянутой в перчатку рукой: «Туда вот иди. Там туалет для вас. Эй, узнаю, что вы пьете там воду — убью лично! Понятно или…?» И мы все проглотили языки.

Я надеялась на хитрость: напиться водой из сливного бачка, принести отцу хотя бы во рту, но, как назло, бачок оказался литым, с несдвигаемой крышкой.

В зале сидели в основном молча. Террористы запретили нам общение. Да и о чем говорить? Мы сидели и тупо ждали, что будет.

Зато террористы то и дело речи толкали. То политическая лекция, то религиозная проповедь… После визита Руслана Аушева выступала какая-то женщина. Смысл обращения был таков: «Мы здесь, чтобы выгнать войска из Чечни». Прямо как на сцене выступала. И что вы думаете? Ей даже аплодировали. Кто? Шут их знает. Как странно…

На второй день после визита Аушева к вечеру террористы внезапно «подобрели». Слух прошел, что какой-то коридор готовится. Напряжение на время спало, у Полковника даже улыбка на роже появляться стала. Нам сказали: «Мы поедем домой, и вы — по домам…»

Некоторых террористов вдруг охватил странный приступ заботы о пожилых заложниках: они взялись пересаживать наших мальчишек, а их места предлагать тем, кто постарше. Дошло до нравоучений в адрес молодых людей. Я четко расслышала нарочито громкие упреки из уст террористов: «Вы разве мужчины? Разлеглись тут сами, а вот женщина сидит, мучается…» Трудно было в эту идиотскую клоунаду поверить, но они торжественно поместили в «ВИП-уголок», где можно было как-то прикорнуть на полу, одну из стареньких заложниц, которую эти твари сами же держали под автоматом. Надо было видеть, как они гордились своими усилиями! А вы представляете, каково было этой бедной женщине?

Дальше еще смешней. Один из террористов, высокий такой, без маски, которого мальчишки меж собой называли Али, стал вдруг искать розетку, чтобы дать нам послушать какую-то свою музыку! Правда, потом то ли передумал, то ли розетку не нашел. Театр абсурда, в общем. Мы уже в догадках терялись, чего от них ожидать: пристрелят или концертом по заявкам порадуют?

Вечером 2 сентября часть заложников они переместили в маленький тренажерный зал, примыкавший к спортзалу. Я кое-как подняла отца, и мы поплелись. Вначале эта «эмиграция» нас обрадовала: в тренажерке было значительно прохладнее. Ночь со 2-го на 3-е мы там и провели. Можно сказать, это был «номер с кондиционером», потому что детям без платьев было даже холодно. Проявлением редкого милосердия было разрешение еще раз сбегать в туалет и попить. Я не видела лица террориста, он носил маску, но он тихонько попросил, чтобы мы сделали это как можно незаметнее. Разумеется, туда ломанулась разом вся группа, дети устроили возню, и уже другой террорист психанул, выгнал «доброго», разбил, расстрелял все раковины-умывальники, наорал на заложников и хорошенько пригрозил. Перепуганные, мы сидели на полу в тренажерке и слышали, как совсем рядом журчит вода. Она прямо-таки фонтаном била из какой-то искореженной пулями раковины. Это было невыносимо! Я не утерпела: отец ужасно мучился, дочь то и дело теряла сознание, я и сама вся пересохла. Я выбрала момент, когда наш охранник вышел, быстро проползла в туалет, подобрала там на замусоренном полу маленькую баночку (остатки сухпайков самих террористов) и мгновенно наполнила ее водой. В тот миг, когда я вернулась, в тренажерку заглянул этот псих с автоматом. Я застыла с банкой в руке. Он уставился на меня зверем, взгляды наши столкнулись. Бандит поднял ствол и направил его мне в лицо. Секунды мертвой тишины, журчание воды, вся моя жизнь пронеслась у меня перед глазами. Он не выстрелил. Почему? Не знаю… Это был первый раз, когда смерть заглянула мне прямо в глаза. На третий день я ощущала ее близкое дыхание по крайней мере дважды. Я часто задумываюсь, почему я выжила…

Никакого коридора им не дали, и утром 3-го все резко изменилось. Нас подняли рано утром, приказали всем встать по трое и объявили так: «Мы пришли сюда умирать…» Потом была религиозная лекция про рай и шахаду (в исламе — мученическая смерть за веру. — «РР»). Вся их «доброта» в момент иссякла. Один из террористов сделал заявление: «Мы убьем столько ваших детей, что это нам на том свете зачтется, потому что они не станут наркоманами и проститутками». Нас вернули в спортзал и сказали, чтобы мы готовились к смерти, так как скоро начнется штурм. Вот тогда нам стало по-настоящему жутко, потому что мы поняли, что надежды террористов на уступки рушатся, что выхода не просматривается, что в самом деле не будет никакого коридора, и настоящих переговоров о спасении заложников не будет тоже.



Ближе к обеду у одного из террористов началась истерика. Он принялся вдруг стучать прикладом об пол и выть: «Я бы всех вас перестрелял и повзрывал, но дан приказ пока не стрелять!»

Аида

Я пряталась под партой — мы забежали в наш класс с началом захвата школы. Там же, в классе, оказался мой дедушка Таймураз. Я обрадовалась родному лицу, но террористы вошли и всем приказали идти в спортзал. В коридоре, по дороге в зал, я увидела маму. Стало не так страшно. Посадили нас на полу, в разные сектора зала — дедушка сидел у окна, мы с мамой чуть дальше, но я все равно к дедушке ползала потихоньку.

Я видела, как застрелили Руслана Бетрозова. Он стоя говорил с заложниками, потом один из бандитов спросил у него: «Все сказал?» и выстрелил… Все закричали в ужасе. Тело Руслана террористы протащили по полу. За убитым тянулся жирный ручей крови.

После этой казни террористы принялись развешивать бомбы по залу. Они забрали мобильники у заложников. Мама не хотела отдавать, но я ее уговорила: боялась, что они что-нибудь сделают, если найдут…

Пить я попросила лишь один раз, когда невмоготу уже было терпеть. Мама сказала, что придется терпеть, и я терпела. Только спросила маму, купит ли она мне большую коробку сока потом, когда нас отпустят. Когда мне совсем уже стало плохо от обезвоживания, я попробовала пить свою мочу (так многие делали), но не смогла: гадость же…

Я не ныла. Я же не тупая, понимала, что произошло. Не хотела никому действовать на нервы. Что я делала? Спала, сидела тихонько. Просыпалась — каждый раз неприятный озноб: я снова здесь… О себе не думала. А дедушке было плохо, и я боялась за него. Еще думала, что бабушка сходит дома с ума…

В момент взрыва я лежала у мамы на коленях головой и дремала. Помню яркую вспышку, грохот, столб дыма. Очнулась я уже на улице. Рядом сидела на траве какая-то незнакомая пожилая женщина. Она окликнула меня, позвала за собой, но я не пошла. Я даже не осознавала, что у меня пулевое ранение в ногу, что спина в осколках, боли не чувствовала. Мною двигал детский инстинкт — найти маму. Я звала, она не отзывалась. Потом мне показалось, что где-то за стеной грохота стрельбы и человеческих воплей я услышала ее голос. Все дальнейшее было как в тумане.

«Я пряталась под партой —  мы забежали в наш класс с началом захвата школы. Там же, в классе, оказался мой дедушка Таймураз. Я обрадовалась родному лицу, но террористы вошли и всем приказали идти в спортзал. В коридоре, по дороге в зал, я увидела маму.  Стало не так страшно»

Фотограф

Я помню себя. Мне 34. Одет в «горку», как и все во 2-й ГСН (группа спецназ) 8-го ОСН (отряд специального назначения МВД «Русь»). Это чтобы не выделяться. Бронежилет правда, чужой — своего тогда не было. Мне разрешил находиться с отрядом лично командир отряда, который знал меня по работе в Чечне.

В ночь на 3 сентября офицер штаба отряда довел до подчиненных последнее распоряжение сверху: «Мы больше не в резерве, готовимся к работе». Инструктаж был кратким. В боевой обстановке никто не будет устраивать митинг и призывать повысить бдительность: объясните задачу, скажите главное и дайте людям время подготовиться и отдохнуть. Командир 2-й ГСН Илья сформировал штурмовые группы. Всего их было шесть. Больше никаких особенных уточнений не было.

План работы был простым: на штурм идут «старшие братья» — бойцы ЦСН («Альфа» с «Вымпелом»). Если они увязают в здании, «русичи» идут вторым эшелоном и помогают. Также на 2-й ГСН лежали функции обеспечения и доставки в случае необходимости дополнительного боекомплекта для «старших братьев», и, разумеется, если в штурмовых ЦСН не хватит собственных ресурсов, «бацики» (солдаты-медики — производная от слова «бацилла». — «РР») из «восьмерки» были дополнительно проинструктированы на предмет оказания первичной помощи раненым и срочной эвакуации.

Больше ничего не обсуждали и не уточняли по простой причине: плана штурма, как такового не существовало, поскольку не знали… ничего. Даже с какой стороны штурмовые будут заходить в школу, было непонятно. Ночью почти не спали, ждали команды «вперед», но приказа не было.

Рано утром 3 сентября вместе со 2-й ГСН я и попал туда, где находились снайперские пары «Альфы» и «Вымпела» — в хрущевку, расположенную в Школьном переулке и развернутую торцом к школе № 1. До корпуса школьной столовой от нас было не более восьмидесяти метров.

3 сентября в 13.02 стены спортзала сотрясли два мощных взрыва. Хронология дальнейших событий — хаотичное бегство заложников, сражение между спецназом и террористами — хорошо известна. Находясь на позициях спецназа до глубокой ночи, я мог снимать их действия, но самый главный мой фоторяд той исторической драмы был сделан между 13:54 и 14:07.

Перемещаясь по комнатам вовсю уже воевавшей хрущевки, я искал какую-то удобную точку для съемки, чтобы не мешать бойцам ЦСН и самому выполнить работу. Угловая квартира, где находились позиции Павла, снайпера «Альфы» и пулеметчика с позывным «Рулет», была небезопасна: у окна не встанешь — или убьют террористы, или перекрываешь рабочий сектор снайпера, работающего из глубины комнаты. В соседней квартире я обнаружил выход на балкон, где можно было расположиться, прикрываясь углом стены. Деревья перед домом в 2004-м еще не были высокими, как сейчас, и весь спортзал оказался передо мной как на ладони…

Лариса

По залу ходить запрещалось, и мы… ползали. Как можно незаметнее, почти как ящерицы. В какой-то момент у меня возникла идея сесть рядом с моей одноклассницей Ирой Налдикоевой. Хотелось хоть немного разгрузить ноющий позвоночник, устроиться спинами друг к другу, и мы с Аидой поползли… Едва я успела устроиться поудобнее, уложить дочь себе на колени, как меня ослепила яркая вспышка и в лицо пахнуло тротиловой вонью. В воздухе повисло дымное облако, внутри которого кувыркались золотые, переливающиеся пылинки. Они быстро падали вниз и обжигали. Сквозь дым я видела бегущих из зала. После второго взрыва, более мощного, никто не шевелился. Все лежали. Вот тогда я и потеряла дочь из виду. Паника, хаос… Ощупав руками пространство вокруг, я не нашла ее. Я дважды слышала голос дочери: «Мама! Где моя мама??» Вдруг кто-то воскликнул громко: «Пригнитесь!!!» Я обернулась на крик и увидела, что заколоченная террористами дверь в спортзал валялась на земле — выбило взрывной волной, и кто-то из бандитов готовился выстрелить из гранатомета сквозь дверной проем. Взметнулся столб пыли, резко запахло тротилом. У меня заложило уши, потемнело в глазах, сделалось страшно. Вокруг уже разгорался бой. Все пространство стреляло и страшно ухало, визжал рикошет, щелкали пули о кирпичи. Я замерла и сидела какое-то время не шевелясь. Кто-то из террористов приказал мне: «Бегом давай в столовую! Резче двигайся!» У меня и мыслей не было сопротивляться, но я уже была ранена, передвигать ноги стало больно, ныло левое бедро (у Ларисы ожоги, одно пулевое и множественные осколочные ранения. — «РР»), плюс страшная слабость из-за обезвоживания. В общем, я еле ковыляла. К тому же наступать на разбросанные по полу зала тела я не хотела и шагала как можно деликатнее. Террористы разозлились за мою медлительность: «Эй ты, ластами шевели! Резче, резче!» Я возразила им, что не могу наступать на живых людей. В ответ один из бандитов заорал: «Да какая тебе разница, живые, не живые! Давай двигай ластами, а то пристрелим!» В какой-то момент стало совершенно все равно; дочка потерялась, я ползла по стенке и утешала себя мыслью, что, наверное, где-то там ее найду. В одном из коридоров мне попался Георгий Фарниев (все помнят скриншот с видео, снятого террористами, на котором 10-летний мальчик, сидящий на полу рядом с бомбой, в ужасе прижимает к голове ручонки? Это и есть Георгий. — «РР»). Фарниевы — наши соседи, дети дружат, и Георгий спросил: «А где Аида?» Я покачала головой…

В столовой были котлы, полные воды — грязной, приторно пахнущей, с серовато-пенистыми хлопьями моющего средства. Вода!! Кто-то пил оттуда, а я не смогла. Возле этих котлов я и упала на пол мертвым грузом. А вокруг разверзся ад…

Мальчишек из числа заложников поставили в проемах окон, заставив работать живыми щитами. Один попытался спрыгнуть в окно (было невысоко, первый этаж). За ним ринулась еще одна заложница. Не успели: на моих глазах их застрелили в спину. Так и остались они висеть в окнах. До конца боя висели. Остальные стояли в проемах, голые по пояс, размахивали майками и кричали: «Не стреляйте, пожалуйста!!» Но стреляли все равно. Стреляли чем-то ужасно тяжелым. Мозги подлетали от этих залпов. Все в дыму, в пыли, верхний этаж горел и дышать было нечем. Будто сквозь вату я слышала рев двигателей бронетехники. Наверное, это были танки. Меня контузило раза три или больше, и несколько осколочных добавило. Я совершенно перестала что-либо соображать и даже ориентироваться в пространстве. Валялась на полу как тряпичная кукла, а потолок кружился перед глазами. Саднила голова, ужасно болел правый бок, ныла нога, в глазах все почернело. Поэтому, когда передо мной вдруг возник человек с автоматом, в черной спецформе с зеленым шевроном на рукаве и по-русски спросил: «Девушка, здесь еще духи где-то есть?», я среагировала смешно. Мне подумалось, что я умерла, и меня на том свете кто-то спрашивает про каких-то потусторонних духов… Спецназовец помог мне подняться и очень вежливо уточнил: «Скажите, пожалуйста, вы сами сможете идти?» А я смотрела на него, плакала и только головой мотала.


Ноябрь 2004, руины школьных классов.

Меня вытащили через развороченное взрывом окно бывшей столовой и занесли в дом рядом со школой. Там я увидела свою соседку Марину Гаппоеву. Мы спросили друг друга о своих детях. Я сказала, что не знаю, куда пропала Аида. Марина же сказала: «Дзера погибла. Я видела, она умерла. Взрыв…» Через какое-то время нас эвакуировал МЧС. По дороге врачи вкололи мне что-то, и я вырубилась. Во сне казалось, что я летаю. Парю по странному лабиринту и никак не могу найти выход из него. Это было неимоверно ужасное состояние, я намучилась… Наконец, выход из лабиринта я нашла, очнулась. В больнице Беслана…

Фотограф

Когда рассеялся дым после взрывов в спортзале и пространство очистилось настолько, что сквозь выбитые взрывами окна в телевик я смог рассмотреть все, что происходило внутри помещения, около 10–15 секунд я снимал c двукратным телеконвертором, сериями, торопливо, особо не всматриваясь в детали — только бы успеть. Когда первая оторопь сошла, зумировал шире, и тогда я увидел…

13:54:55. Среди обломков кирпича и кусков исковерканных оконных рам два тела на траве. Возле самой стены спортзала силуэт женщины в черной юбке и пестрой рубашке. Рядом, как бы прижавшись к ней, лежит ребенок. Полуголый, в одних трусиках, на худеньких ножках белые сандалии… В окнах видны лежащие вповалку тела. В дальнем углу зала, возле противоположного окна, рядом с батареей отопления отчетливо виден придавленный обломками человек. Он лежит неподвижно, лицом вверх, глаза закрыты, подбородок неестественно задран.

14:01:20. «Мой» ребенок сидит на траве, опираясь на правую руку. Судя по длинным волосам, собранным в пышный узел, это девочка. Женщина, изогнувшись, будто знак вопроса, нависает над ней. В окнах зала фигуры движущихся людей. В правой части кадра полураздетая женщина в распахнутой белой кофте перешагивает через лежащее на полу тело…

14:01:50. Женщина в пестрой рубашке исчезла. «Мой» ребенок встает на четвереньки. Отчетливо видно, что это девочка. И кровоточащая рана над правым коленом также видна отчетливо. В окнах хаотичное мельтешение. Поднявшихся людей все больше. На их одежде кровь, в позах — растерянность, страх. Человек возле батареи по-прежнему лежит неподвижно. В окне справа застыл мальчик лет десяти. Руки прижаты к ушам, на лице судорожная гримаса — печать контузии.









14:01:54. Девочка стоит на четвереньках, упираясь крохотными кулачками в землю, не в силах оторваться от земли, боясь потерять равновесие. Спутавшиеся волосы завесили лицо. Кровит правое колено. Контуженный мальчик в окне справа куда-то пропал. В двух других окнах все больше лиц. Ошеломленные случившимся люди приходят в себя, копошатся, встают. В первом окне три силуэта: женщина опирается на голую спину подростка, который сам едва держится на ногах и осторожно касается плеча стоящей перед ним полураздетой девушки. Люди озираются, осматриваются вокруг, поднимают глаза… Мне кажется, они заглядывают мне прямо в объектив и желают знать, какого черта я смею снимать их наготу, стыд и смерть: там, внутри, множество истерзанных осколками, голых, живых и неживых тел, все в куче — сорванная взрывами одежда, фрагменты тел…

14:02:52. Середина кадра. «Моя» девочка неподвижно сидит на траве под вторым окном. Вокруг разбросанные кроссовки, туфли, лоскуты платьев, крошево стекла, обломки шифера. Она сидит спиной (увидеть бы твое лицо…) Левая рука чуть отставлена в сторону. Внешне ребенок спокоен. Со стороны кажется, что она… медитирует. На самом деле ребенок кричит. Крик громкий! Громкий настолько, что сквозь грохот сражения его слышу я и два парня в «горках» и бронежилетах, стоящие за моей спиной. Слов не разобрать, не видно и лица, но мы точно знаем, что именно и кому кричит испуганный ребенок. Этот крик каждый знает: «МАМА!»

За секунду до этого, пытаясь залезть в окно, девочка не удержала равновесие, перебитая пулей ножонка сорвалась, и ребенок упал на траву. Девочка подняла голову вверх и еще раз, собрав все силы, позвала. Едва слышный плач: «Мама!» Напрасно… «Мамааа!!!» В плаче этом выплеснулись вся накопленная обида, отчаяние, усталость. Но контуженные люди, чудом уцелевшие после взрывов, заняты собой; они пытаются выбраться из-под обломков рухнувшей крыши, зовут на помощь, осматривают раны друг у друга, пытаются прикрыть наготу… Они не слышат слабого голоса девочки и не видят ее.

В третьем окне, в самом углу, справа на полу сидят две женщины. Одна, брюнетка, повернула лицо прямо в сторону моего объектива. Расширенные от гнева и ужаса глаза. В них немой, но очень прямой вопрос: за что с нами так? Другая женщина, сидящая за ее плечом, — мать. Мать «моей» девочки.

Я не знаю этого. Женщина не знает, где ее ребенок. А ребенок зовет мать, захлебываясь криком, бесконечно повторяя: «Мама! Мама! Мама!» Ее не слышат.

14:05:12. Девочка подошла к стенке и, пошатываясь, повернулась боком. Я вижу ее личико, худые ключицы, выпирающие ребра, измазанную кровью, слегка согнутую в колене правую ногу: в самой позе сомнение, уязвимость. Глаза опущены вниз, ребёнок нерешительно смотрит вперёд, перед тем, как сделать шаг.

 14:06:54. Девочка забралась на уступ. Оттолкнувшись, вцепилась в подоконник и попыталась запрыгнуть. Я нажимал на спуск камеры, внимательно смотрел в видоискатель, снова давил на спуск, еще не осознавая до конца, что происходит. В левом углу того же окна вынырнула голова какого-то мальчика. Он что-то пытался рассмотреть на траве. Противоположный угол зала завален фрагментами изуродованных тел.

14:07:00. Девочка с неожиданной силой бросила свое тело на подоконник. По-птичьи выставив назад острые, худые локти, она подтягивалась выше и выше. Стоявший рядом спецназовец смотрел на зал в дальномер и вдруг закричал: «Куда ты? Стой!!» И мы заорали кто во что горазд. Мальчик в углу окна удивленно смотрел на девочку-птицу. Болтая ножками, она лежала на подоконнике всей грудью. У нее почти получилось. От пространства спортзала ее отделяли считанные сантиметры. Вместе с бойцами «Альфы» и «Руси» я строил предположения и прикидывал, насколько высоки шансы ребенка. Но ни один из нас, наблюдавших эту сцену, не смог бы вздохнуть с облегчением и поздравить друг друга.

14:07:01. Девочка сделала еще один толчок, широко расставила локти и… нырнула вниз. В углу окна мелькнуло испуганное лицо мальчишки с воспаленными глазами. Через секунду оба ребенка исчезли. Я опустил камеру. Вокруг молча стояли, пораженные увиденным, бойцы ЦСН. Нервно щелкала чья-то радиостанция, где-то этажом выше долбил длинными пулемет.

Полчаса спустя раздался третий по счету взрыв. Клубы белого дыма проглотили спортзал и всех, кто в нем находился. Еще немного погодя зал уже пылал.

Аида

Я не думала, я действовала механически. Поставила ногу на парапет под окном, откуда, как мне казалось, слышала мамин голос. Попыталась толкнуть свое тело руками на подоконник — не вышло, опрокинулась на траву. Больно ударилась затылком. Посидела-поплакала. Вторая попытка… После прыжка подтянулась на локтях, каким-то чудом перебросила ногу, зафиксировала положение, перелезла внутрь. Но там, внутри… мама меня не ждала, вокруг лежали люди и… то, что раньше людьми было. Я не рефлексировала весь этот ужас, не чувствовала боли в простреленной ноге, не думала о том, что могу сгореть в пылающем зале — я искала маму… А мамы не было.

Сейчас это кажется детской галлюцинацией, я совсем не уверена, что это на самом деле так, но, кажется, первую помощь я оказала себе сама: попыталась наложить повязку на правую ногу самостоятельно, так же, как «лечила» своих кукол дома. Подобрала какую-то тряпку и взялась за самолечение. Сразу же, очень резко, нахлынула боль. Двигаться стало невозможно. Я была одна в горящем зале, среди беспомощных, раненых или уже мертвых людей. Никого из близких вокруг. Мне стало очень страшно…

Помню возникший из дыма черный силуэт солдата (он был в черной форме с зеленым шевроном). Зеленый шлем, черная маска, оружие. Я подняла руку и крикнула: «Помогите мне!», и все произошло очень быстро. Через пару мгновений меня уже передали с рук на руки в окно. Все закончилось.

Лариса


 
Сентябрь 2005, Беслан, год спустя фотожурналист Дмитрий Беляков в гостях у Сидаковых.

В больнице меня раздели (нужно было ставить капельницу), а я возмутилась тому, что с меня содрали кофту. Наорала на врачей: «Мне что, голой ехать?» Они невозмутимо спросили фамилию, написали ее на груди фломастером и отправили меня во Владикавказ. Там в палате я была одна, и у меня началась истерика: «Ничего не хочу. Жить не хочу. Оставьте меня». Я вообразила, что все погибли, и я осталась одна. От лечения отказывалась. Твердила: «Не подходите ко мне, никого не хочу видеть». В общем, безобразно я себя вела… Когда уже моим родственникам стало известно, в какой я больнице, первыми ко мне приехали Марина и Таня Дзугаевы. Вижу — заходят, улыбаются. И сразу же, с порога — первые слова хором: «Живы! Все живы!» Меня сразу отпустило. Я рыдала… Медсестры стали шутить со мной: «Теперь тебя можно лечить?» Но меня вновь накрыло — я заподозрила, что меня обманывают из лучших побуждений, а поскольку все мобильники были утрачены и позвонить близкому человеку было невозможно, я вновь покрылась колючками, стала нервной. Мой терапевт во время осмотра спросил меня:

— Какой сегодня день?

А я не пойму, что ему надо, и спрашиваю:

— С вами все в порядке?

— Я бы сам хотел убедиться, что с вами все в порядке…

В общем, я была неадекватна. Только после звонка моей мамы из больничной палаты, где она была с Аидой, я успокоилась…

Дочь мне рассказала во время первого разговора: «Мама! Я к тебе в окно залезла. А ты где была?» Я ведь не поверила в это! И только когда увидела съемку Димы, все стало понятно. Что я поняла? Что моя дочь — сильная. Сильнее меня.

Фотограф

Фоторяд с девочкой в окне мгновенно обошел все крупнейшие мировые СМИ. The Sunday Times, Telegraph, Stern, Bild, Der Spiegel, Paris Match, American Photo Magazine… Мне написали из трех изданий: найдите девочку, выясните ее судьбу! Читатели заваливали редакции письмами, буквально требуя выяснить, жив ли ребенок. Многие предлагали спонсорство в организации лечения, если потребуется.

Мы искали ее вместе с моим другом Марком Франкетти, который тогда был московским корреспондентом The Sunday Times. Нам помогал местный водитель Ирбек. Но — иголка же в стоге сена: ни имени, ни адреса, ни точных примет. У нас была единственная зацепка — моя фотография, где ребенок снят в профиль и можно как-то рассмотреть лицо. Мы размножили фото и взялись за поиски. Обклеили доски для объявлений, столбы, проверяли морги, говорили с людьми.

Я дал интервью тележурналисту канала «Россия» Аркадию Мамонтову для его программы «Специальный корреспондент». После этого Аркадий направил меня на местный владикавказский телеканал, чтобы там показали фото и попросили о помощи население — вдруг кто-то узнает ребенка. Затем, внимательно отсмотрев мою съемку, Мамонтов узнал на нескольких кадрах одного из завучей 1-й школы Елену Касумову (3 сентября я снял ее вместе с сыном убегающей от террористов). Елена в свою очередь опознала Азамата Тотиева — школьника, чье лицо маячило в том же самом окне, куда залезала «моя» девочка.

Семья Тотиевых встретила меня в траурном напряжении. Они только что похоронили шестерых своих детей — Бориса, Анну, Альбину, Любовь, Ларису и Дзерассу; маленького Азамата, который выжил чудом, они не хотели беспокоить. Ни на какие уговоры разрешить встретиться с мальчиком они не поддавались. Дядя Азамата хмуро сообщил, что ребенок в Москве, а потом будет эвакуирован в США для адаптации и лечения, но пообещал показать ему мои фотографии. Это ни к чему так и не привело. На другой день мне перезвонили от Тотиевых и сказали, что Азамат не узнал «мою» девочку и не знает, что с ней могло случиться после прыжка в спортзал (позже стало известно, что самого Азамата Тотиева спас от смерти офицер «Вымпела» лейтенант Андрей Туркин, накрывший телом гранату, брошенную террористом в группу заложников. От взрыва погиб спецназовец, несколько заложников получили тяжелые осколочные ранения, в том числе и Азамат, который потерял глаз. — «РР»).

Я был в растерянности. Ни спать, ни есть не мог. Как найти, установить, выяснить? Ночами мне снились кошмары: сотни обугленных тел в спортзале, ряды черных мешков в школьном дворе, где лежали мертвые дети и оторванная взрывом голова одной из смертниц, которую обнаружили в коридоре парни из 2-й группы 8-го ОСН.

Страх… то и дело накатывающий страх — услышать звонок какого-то неизвестного, который скажет что-то вроде: «Не хочется тебя расстраивать, парень, но не повезло твоей девочке…» Франкетти меня успокаивал и как мог внушал надежду. Мы прочесывали морги и обошли все больницы с фотографией в руках. Встречались с учителями-заложниками. Впустую… Никто или не узнавал «нашу» девочку, или строил неверные предположения. Были только ложные следы. Моя вера угасала. Я здорово напился в какой-то вечер и даже едва не подрался с Франкетти. Он меня потом простил.

9 сентября Ирбек, водитель, работавший с нами, предложил проверять не больницы, не морги, и не школы, а… детские сады. Ведь очевидно было, что «наша» девочка — первоклашка, и неудивительно, что ее не знают ни учителя, ни директор. Но ее могли вспомнить в детском саду. Нам повезло в детском саду № 4 «Ручеек». Милейшая, чудесная нянечка бросила беглый взгляд на фотографию и уверенно произнесла: «Как же не знаю? Я их всех, моих деточек, знаю. Это же и мои деточки, правильно? Аида это! Сидакова Аида. Вот их адрес…»

Через пятнадцать минут мы стояли перед большим домом из красного кирпича, совсем недалеко от разрушенной школы. К нам вышел крепкий седой мужчина, одетый в джинсовую куртку. «Таймураз Сидаков», — представился он и добавил: «Я был там… в школе, с дочкой и внучкой». Дрожащей рукой я протянул ему пачку фотографий… Взглянув на них, Таймураз побледнел и выдохнул: «Аидушка…»

Еще час спустя я вместе с дежурным врачом отделения хирургии хорошо уже знакомой нам Владикавказской клинической больницы заходил в палату на третьем этаже…

У нее были огромные карие глаза, густые черные, сросшиеся возле самой переносицы брови и лукавая, белозубая, широкая улыбка Джулии Робертс. Звонкий голос, легкий, журчащий смех. Никакого намека на грусть в комментариях о пережитом! Рядом строго хмурилась и охала взволнованная бабушка Сима. А сама шестилетняя виновница торжества с гордым видом и определенно не желая драматизировать масштаб события, весьма непосредственно сообщала подробности своего чудесного спасения: как она залезла в окно в поисках матери, как не нашла ее и как ее спас «какой-то русский солдат».

«Ну конечно, это я! Это же мои сандалики. Только я их потеряла. Наверное, мама будет ругаться: она за них очень переживала…»

А я целовал ей руки и думал, что, наверное, это и есть счастье — найти того, кого так сильно хотел найти.
«В столовой были котлы, полные воды — грязной, приторно пахнущей, с серовато-пенистыми хлопьями моющего средства. Вода!!Кто-то пил оттуда, а я не смогла.Возле этих котлов я и упалана пол мертвым грузом.А вокруг разверзся ад…»

Аида

В Москву я первый раз тогда попала (в 2004 Аиду направили на лечение в столицу. — «РР»). К нам повышенное внимание было в госпитале. То клоуны приезжали, то чиновники, то артисты. Однажды очередные посетители спросили: «Девочка, а кого бы ты мечтала встретить или увидеть в Москве?» Не знаю почему, но у меня крутилась в голове песня про кошку певицы Маши Ржевской. А было мне тогда всего-то семь лет, вот я и ляпнула: хочу, мол, Машу Ржевскую! И что вы думаете? Приехала!! С подарками! Кошку мне подарила (сшитую из разных лоскутов ткани). Я ее храню до сих пор, кошку ту…
«Некоторых террористов вдруг охватил странный приступ заботы о пожилых заложниках: они взялись пересаживать наших мальчишек, а их места предлагать тем, кто постарше. Дошло до нравоучений в адрес молодых людей. Я четко расслышала нарочито громкие упреки из уст террористов»

А год спустя нам собаку подарили. Да еще редкой мексиканской породы чихуахуэньо. Вручал Кобзон лично! Мы, мягко говоря, растерялись…

В 2004-м, сразу после публикации фотографий Димы, к нам с мамой было приковано внимание мировой прессы. Кто только к нам не приезжал: газеты, журналы, телевидение. Англичане, американцы, немцы, японцы, французы, итальянцы… В декабре 2004-го при посредничестве Димы и по приглашению немецкого благотворительного телемарафона Ein Herz Für Kinder (один из крупнейших в мире гуманитарных фестивалей по сбору денег в интересах детей из разных стран, который привлекает в качестве промоутеров самых известных во всем мире селебрити. — «РР») мы полетели в Германию в качестве делегатов из Беслана. Кого мы только не встретили в берлинской телестудии! Борис Беккер, Владимир Кличко, Томас Готтшальк, Штеффи Граф, Андреа Бочелли… На телемарафоне собрали бюджет для строительства детского реабилитационного центра в Осетии (этот центр действительно был построен на следующий год и расположился на территории Алагирского монастыря. На этом немецкая сторона завершила свое участие в финансировании проекта, справедливо указав на то, что самая большая в мире страна, больше всех в мире добывающая нефти, газа и прочих чудес, должна быть в состоянии прокормить один центр для детей, пострадавших от теракта, который произошел на ее территории. В итоге расположенный в живописнейшем месте центр с перебоями проработал до 2015 года, в 2016–17 годах не работал из-за отсутствия финансирования, а в 2018-м функционировал… девять дней. — «РР»).

Меня в прессе называли «маленькая бесланская героиня». Это немного странно и, мне кажется, даже нескромно. Я не считала и сейчас не считаю себя какой-то «героиней». Я же понимаю, что это случайность и везение. Нам повезло: мы с мамой и с дедушкой выжили, хотя имели все шансы пропасть там. Так что — не беспокойтесь, звездной болезни со мной не стряслось.

Фотограф

Я не люблю совпадений. В невероятных стечениях обстоятельств и сочетаниях чисел часто присутствует пугающий парадокс. Совпадения приводят к неверным обобщениям и ложным выводам, порождают мистические теории. Но что делать с этим?

Каждый год, как и все, Аида Сидакова отмечает свой день рождения. Так будет и сейчас. Тонкая женская рука перелистнет календарь и откроет на странице с нужной датой. Сентябрь. Одиннадцатое число…

По саду ходят две вислоухие кошки, серая и черная. Они бесцеремонно требуют, чтобы их кормили и чтобы с ними играли. Яблони, с которой я много лет рвал яблоки сорта «джонатан», уже нет. Как нет и того, кто ее сажал. За последние десять лет дом из красного кирпича на Первомайской осиротел дважды: в 2017-м не стало Симы, бабушки Аиды, а еще раньше, в 2010-м, умер под этой самой яблоней Таймураз. Потеряв самых близких людей, Лариса с Аидой остались вдвоем.

Аида сидит на лавке и рассказывает, как ей приходится дважды в день на маршрутках добираться из Беслана во Владикавказ и обратно. Учеба на стоматологическом в СОГМА (Северо-Осетинская государственная медицинская академия) отнимает практически все время. На мой вопрос, есть ли у 21-летней красавицы тайный или официальный жених, Аида фыркает. Какой жених?! Не встречала пока такого, чтобы…

Я ворчу на Ларису за то, что она накопила долги по коммуналке, и лезу на табурет в ванной, чтобы починить сломанные жалюзи. Аида ехидничает про хмурое небо, которое обещает дождь; мать снова останется дома и даже прогуляться по городку не захочет. Опять вечер у телевизора…

Жизнь двух моих героинь замкнулась и медленно движется по однообразной орбите: учеба-работа-дом. Они не путешествуют за границу. Не устраивают шумных рекламных кампаний. Не участвуют в общественной жизни города, республики или страны. Ни одна не вышла замуж, не выиграла в лотерею, не побила какой-нибудь удивительный рекорд, не участвовала в президентской гонке, не возглавила ни политическую партию, ни общественное движение. Вся прелесть ситуации в том, что они просто сражаются с жизнью и делают это настолько скромно и незаметно, что про них уже давно никто не вспоминает — лет четырнадцать точно!

Не активисты, не участники протестов, практически не общаются с прессой, не просят никаких привилегий, не пишут писем в Думу или Президенту… Нужно постоять в очереди в поликлинике? Стоим! И неважно, что кто-то рядом захлебывается в истерике: «Пропустите меня вперед, я жертва теракта!» Повысили тарифы на газ-электричество-воду? Платим! И в голову не придет бегать собирать справки и добиваться льгот. Две красивые, гордые, добрые, одинокие, но сильные женщины в слишком большом для двоих доме.

Лариса

Это чудо, я знаю. Что Аида не погибла (мне осколки вошли в ногу, ниже колена, но выше того места, где лежала ее голова). Если бы на сантиметр ниже…

Последствия ранений ощущаются у нас обеих до сих пор. Ни у меня, ни у дочери так и не извлекли все осколки. Иногда это дает о себе знать; металл шевелится, напоминает о себе… Странно, но папа вследствие теракта получил «стресс наоборот»: его диабет так «испугался», что уровень сахара снизился с 20 до 6 (впоследствии, правда, увеличился вновь). Удивительно! Вообще удивительно, что папа даже ноги не порезал, хотя там столько было битого стекла, осколков металла, и бежал он оттуда босым, не чуя ног…

Я никогда бы не подумала, что здесь, в Беслане, такое может быть. Всегда спокойно, сонно, провинциально, ничего ошеломительного или хоть сколько-нибудь необычного не происходит. Теперь понимаю, что никто ни от чего не застрахован. Особенно в нашей стране. Мой папа в 2005 году сказал на судебном процессе во Владикавказе: виноваты в произошедшем наши правоохранительные органы, милиция. Они проспали теракт и не смогли нас защитить.

Иногда я думаю: почему я выжила? Столько наших знакомых, друзей, соседей погибли или искалечены на всю жизнь… Мне жаль всех, кто погиб. Когда хоть и редко, но бываю в «Городе Ангелов» на могилах друзей и в спортзале, мне бывает ужасно… нельзя описать словами это чувство. Даже просто встречая в городе знакомых людей, у которых кто-то погиб, а я была с ними там, испытываю… чувство вины? Затрудняюсь…



Октябрь 2004, Аида позирует возле окна, сквозь которое она залезла обратно в спортзал.

Да, кошка пробежала между людьми. И эта кошка — черная. Однажды моя знакомая в плохую минуту кинула мне упрек: «Почему вы все трое живы, а у меня внук убит?» Мне совершенно нечего было ответить. Есть вопросы, на которые не существует ответов. И мне не нравится, когда люди сравнивают себя со мной в плане последствий теракта.

Я просто живу… Я ничего не забываю. Ни того, что произошло 15 лет назад, ни того, что после происходило со мной, с нами обеими. Но я не должна жить в трауре, словно мы согрешили, сумев спастись и выжить. Я уверена, что выжила для того, чтобы никогда такого больше не испытать, не видеть, и чтобы знать: это больше не повторится.

P. S. «Мы с тобой одни, хотя со всеми. Да, конечно, сложно, но еще возможно…»

М. Ржевская, «Когда я стану кошкой…»

Приложение: 2019. Аида возле окна, сквозь которое она залезла обратно в спортзал.

 3 
 : 05 Июля 2019, 04:11:59 
Автор Leon - Последний ответ от Petrov
http://www.reyndar.org/september-3/pages/image/imagepage283.html



Оказывается, на известном фото - именно Стёпин.

 4 
 : 25 Мая 2019, 10:25:14 
Автор Leon - Последний ответ от Leon
Прислали вопрос: "Где труп Полковника?"

Вот он:
http://www.reyndar.org/~reyndar1/9/img4372fu5.jpg

Убит он был возле столовой. Вот он, на переднем плане лежит на животе:

http://www.reyndar.org/beslan/forum/index.php?action=dlattach;topic=37.0;attach=46;image

 5 
 : 14 Февраля 2019, 17:25:58 
Автор Роланд - Последний ответ от Товарищ рабочий
Басаев рассказывал об арабах в банде Полковника (Абу Фарухе и Магомеде) в своём интервью для газеты "The Globe and Mail" осенью 2004 года:

Цитировать
В: Кто были два арабских бойца в Беслане, откуда они, и как они там оказались?
О: ... Теперь о двух арабах-шахидах. Один брат приехал в Чечню в конце прошлой войны, молодым юнцом, женился на чеченке, имел двоих детей, работал слесарем на техстанции в Джохаре. Второй палестинец из Иордании приехал год назад на Джихад. Они при встрече со мной этим летом сказали, что хотят стать Шахидами и попросили включить их в Бригаду Шахидов.


 6 
 : 17 Сентября 2018, 17:40:00 
Автор Leon - Последний ответ от Leon
еще снимки

 7 
 : 17 Сентября 2018, 17:39:31 
Автор Leon - Последний ответ от Leon
Недавно открыли памятник на родине Дмитрия Разумовского в Зеленограде. Очень похож на Ульяновский, но есть отличия.

 8 
 : 17 Сентября 2018, 01:26:14 
Автор Leon - Последний ответ от Leon
Такой вот снимок нашелся

 9 
 : 04 Сентября 2018, 07:40:59 
Автор Petrov - Последний ответ от Petrov
Статья с Ленты.ру. Добавляю здесь так как отдельной темы про комитет "Матери Беслана" вроде нет, а в статье подробно рассказывается о конфликте   "Матерей Беслана" и директора и смотрителя мемориального кладбища "Город Ангелов" - Касполата Рамонова.

https://lenta.ru/articles/2018/09/03/beslan/

Беслан почти 14 лет появляется в федеральных новостях и крупных СМИ только в одном качестве — как город, где произошел самый крупный (журналисты часто добавляют эпитет «кровавый») теракт в истории России. Телеканалы каждый год неизменно транслируют траурные мероприятия, проходящие с 1 по 3 сентября, газеты и интернет-издания публикуют к годовщине воспоминания пострадавших и интервью с родственниками погибших. На эти дни уже 14 лет приходятся и пики поисковых запросов по слову «Беслан». Похожих всплесков, привязанных «к годовщине», статистика Google и «Яндекса» не показывает ни по запросу «Норд-Ост», ни по фразе «теракт в Буденновске». Объяснение простое: эти трагедии в СМИ вспоминают гораздо реже. Впрочем, именно благодаря широкому освещению о произошедшем в небольшом городе Правобережного района Республики Северная Осетия хотя бы раз в год, но вспоминает вся страна. В первые дни осени Беслан словно становится видимым и близким, а затем снова исчезает на год. Беслан же живет с этим горем круглый год. Впрочем, вряд ли это состояние можно назвать нормальной жизнью. В чем лично убедилась «Лента.ру».
***

Я представляюсь журналистом, называя издание, и говорю о цели приезда. Но он, не здороваясь, произносит: «Неправду никогда не говорю, поэтому не боюсь».

Он — это Касполат Рамонов. Долгие годы он каждый день приходит на мемориальное кладбище «Город ангелов», на котором похоронены жертвы теракта. Сперва как посетитель — тут есть и могила его дочери Марианы. Но потом стал директором. В конце марта Касполат опубликовал на своей странице в Facebook пост, который широко разошелся по североосетинским блогам и соцсетям (только в Facebook текстом поделилось полторы тысячи человек), попал в несколько местных СМИ, но остался почти незамеченным в остальной России.

«У меня есть информация, что люди, приближенные к нашей действующей власти, приезжают в Беслан, встречаются со старейшинами фамилий и внушают им, что трагедию в Беслане пора забыть, что хватит проводить траурные мероприятия 1-3 сентября, что страшная история тринадцатилетней давности исчерпала свой трагический ресурс», — писал Рамонов. Там же он писал, что кладбище не финансируется вот уже два года (с тех пор, как к власти в республике пришел нынешний глава Вячеслав Битаров).

По словам Касполата, чтобы поддерживать должный порядок на кладбище, он продал почти всю имеющуюся недвижимость: «Как могу стараюсь содержать в чистоте место, где спят мои дети: моя девочка, соседские ребята... Дороже этих бедных малышей и этого места у меня нет ничего...»

«Мой самый большой страх заключается в том, что после моей смерти кладбище окажется никому не нужным и превратится в пустырь... Ведь есть дети, которых за 13 лет так ни разу никто не навестил. Даже в дни рождения», — писал смотритель.

На следующий день после того, как пост был опубликован, подтвердилось, что проблема существует не только в воображении директора кладбища: глава республики Вячеслав Битаров созвал срочное внеочередное совещание. Оказалось, что деньги на кладбище есть, даже выделены, но не дошли до адресата. По словам министра ЖКХ Альберта Сокурова, из-за «нарушения финансово-хозяйственной деятельности самого предприятия» и «отсутствия отчетности счета были заблокированы». Объяснение, по всей видимости, главу республики не устроило, и Битаров потребовал любыми путями решить вопрос.

На пост Касполата отреагировали не только местные власти. 4 апреля заявление выпустил и комитет «Матери Беслана», правда, тональность его была совсем не лояльной: «Матери» прозрачно намекали, что по состоянию здоровья и ряду иных причин директору кладбища стоит покинуть свой пост. «Мы поражены определенными рассуждениями в его заявлении, и если это проявление его болезни, то мы глубоко сочувствуем ему. Оглядываясь назад, мы теперь понимаем, что некоторые аспекты его поведения должны были вызвать у нас серьезную озабоченность еще раньше», — отмечалось в заявлении комитета. Человеку вне местной повестки может показаться, что это просто личная позиция группы людей, которая мало влияет на ситуацию, однако отношение к «Матерям» настолько неоднозначное (в Беслане их многие недолюбливают, одно из «народных» названий организации звучит как «матерный комитет»), что их открытое письмо спровоцировало новый виток обсуждений и прибавило Касполату сторонников даже среди тех, кто раньше его недолюбливал.
***

Состав участников скандала разрастался с каждым днем: высказаться решил и другой комитет родственников пострадавших — «Голос Беслана». Элла Кесаева, глава «Голоса», дала комментарий газете «Свободный взгляд». Она резко осудила письмо «Матерей», указав на безнравственность «проправительственной» позиции и потребовав «справедливости».
****

По словам смотрителя (это подтвердят потом и другие источники), когда главой республики был Таймураз Мамсуров, никакой бюрократической волокиты и проблем не было. «Бывший глава мог в час ночи приехать посидеть и решить все вопросы. Но и он мне лично помог всего пару раз — когда нужны были лекарства. Для себя я никогда не просил, хотя был одним из немногих, кто мог ему в любое время дня и ночи позвонить. Но каждый раз, когда все-таки просил, — вопрос решался. Не за себя: кого-то из детей в клинику отправить, кому-то из заложников лекарства купить. Звонил ему, беспокоил очень часто. Но 100 процентов того, о чем я просил, — все он выполнил. Здесь девочка есть, Фатима. Она была сильно ранена, и ей каждый год нужно было ездить в Германию. У нее из головы какая-то трубка идет в желудок. Нужно было 4 миллиона, кажется, чтобы ее отправить. И происходило это так: я звонил Мамсурову, он поспрашивал, как дела, потом я говорю, что нужно Фатю отправить в Германию, нужно столько-то денег. В течение дня мне перезванивали от него, что все готово, и девочка уезжала на лечение».

К сентябрьской трагедии и помощи пострадавшим в ней у Мамсурова отношение действительно было особым — он сам из Беслана, жил в городе все время, а в школе среди заложников оказались его дети. В начале сентября 2004 года Мамсуров занимал пост председателя правительства и приехал к школе, как только стало известно о захвате. Тогда глава Ингушетии Аушев, ведший переговоры с террористами, предложил Мамсурову отыскать его детей и вывести их из здания, на что получил отказ. «Мои дети ничем не лучше других, они такие же, как и все, поэтому выйдут на свободу вместе с остальными заложниками. Лучше выводите из школы грудных детей», — сказал Мамсуров тогда. Эту историю расскажут позже двое собеседников, отвечая на вопрос, чем объяснялись «особые отношения» Мамсурова и Рамонова.
Фото: Игорь Гаврилов / East News

Рассказав о Мамсурове, Касполат замолкает, словно бы собирается с мыслями. Потом, прерывая затянувшуюся паузу, меняет тему: «Бывает больно. Обидно и очень больно: две могилки, в один день дети родились. Одна могила вся в цветах — на другой ни одного лепесточка. Родители, родственники все живые, здоровые. Просто забыли, что у ребенка день рождения», — он опять замолкает и смотрит на меня, словно желая услышать ответ на незаданный вопрос: как такое могло случиться? Не получив его, он опять уходит в себя.

На кладбище приходит много людей, добавляет он: «И днем, и ночью бывают здесь люди. Хотя говорят, что ночью не принято ходить. Дети маленькие ночью приходят. Не боятся. Приносят грудных детей. Может, положительная энергетика тут. Даже из роддома детей забирают, понимаешь, посторонние люди, никого здесь у них нет, но вот забирают из роддома младенцев и приносят сюда. Приезжают люди со всего мира. Уже раз несколько подходили ко мне и говорят: «Мы приезжаем сюда именно в "Город ангелов". Не отдыхать, ничего. Кто-то ездит в Рим, в Ватикан, в Иерусалим, а для нас это самое святое место». Можно верить или не верить в энергию там. Но мне семь лет назад сделали операцию. И я отсюда вот досюда — проводит рукой от уха по шее и ниже — там виднеется контрастно-белесый, очень заметный на фоне его «офицерского» (лицо, шея и кисти рук) загара шрам, — весь порезанный. Тогда мне поставили онкологию и дали два-три месяца жизни. Потом у меня и инфаркт был, и диабет начался. А сейчас уже семь лет прошло. Живой, здоровый — гантелей несколько тонн поднимаю каждый день. Да еще и тут физически работаю. На здоровье не жалуюсь».

Мы медленно идем между рядами, пока не подходим к месту, где похоронена Мариана Рамонова. Его дочь. Ей было пятнадцать, когда она вместе с матерью и младшими сестрой и братом отправилась 1 сентября 2004 года в школу №1 города Беслана. Оттуда она уже не вернулась. «Такая добрая была, такая добрая. Я каждый вечер домой приходил с большими пакетами — полный холодильник всегда был, а на следующий день пустел. Во дворе кошки, собаки — всех должна была кормить. Всех детей угощала», — Касполат не плачет, но у него, когда он говорит о дочери, совсем другой голос, не такой, каким он рассказывает о себе или судьбах других погибших.

Мы идем дальше, он показывает то на одну, то на другую могилу, рассказывая о том, как погибли в них похороненные и что случилось потом с их близкими. Рассказывает про Анжелу Кусову, ее родители привезли в Беслан отдохнуть, но, подружившись за лето с местными ребятами, она упросила старших позволить ей остаться здесь на 1 сентября и пойти в школу на праздник. «Кто знал, что навсегда», — вздыхает Касполат.

«Вот единственный ребенок у родителей, никого у них нет. Вот брат с сестрой, тоже единственные у родителей. А вот мама с двумя детьми, некоторые им завидуют, — он показывает на надгробия, а потом проводит меня между рядами, чтобы указать на шесть могил с одинаковой фамилией — Тотиевы. — Борька и пять сестер, я их называю, двух родных братьев дети. Все могу вытерпеть, но вот дед ихний когда приезжает — я сажусь в машину и уезжаю отсюда. Невозможно это горе видеть: человек шестерых внуков в один день похоронил».

«Вот две девочки, Смирновы, они жили в Грозном, когда там началась война, их с родителями взяли в заложники, потом отпустили. Бежали оттуда, поселились в Беслане, как в рай попали. Здесь ко всем одинаковое отношение было. Стали жить-поживать и пришли сюда за ними. Говорят, судьба», — задумчиво произносит Касполат.

«Сейчас к Азе подойдем, — говорит он, когда мы подходим к могиле 11-летней Азы Гумецовой. — Она написала стихотворение в последние дни августа. Прочтешь такое — поверишь, что они чувствовали все это заранее. После такого как не верить. Четырнадцатый год ее отец почти каждый день приходит сюда».

На обратной стороне надгробия выбиты строчки из написанного ею стихотворения, того самого. Они действительно ощущаются как пророчество:

«Это все произошло
И не рано, и не поздно,
Потому что навсегда,
Потому что все так сложно.
Мне билет заказан в рай,
И туда добраться скоро
Первым рейсом я смогу...»

Всего в «Городе ангелов» 266 могил. «Здесь не все похоронены, — констатирует Рамонов, — всего ведь 334 погибших уже. Несколько человек увезли детей в Армению, "альфовцы" на Николо-Архангельском, остальные по родовым кладбищам. А так бы на треть еще было больше». Он говорит, что знает почти про каждого: «Как я говорю, это уже мои дети. Особенно те, чьих родителей я не знаю, не вижу. Зато я у них есть, не забываю, общаюсь с ними со всеми, разговариваю. У меня ко всем им одинаковое отношение. Они же дети».

Касполат Рамонов заводит меня в небольшой добротный дом-сторожку у самых ворот, усаживается в кресло перед столом, указывает на стул, куда можно присесть. В углу у самой двери стоит ружье.
1/19

Я спрашиваю его о названии кладбища — «Город ангелов»: «Я сам придумал, сам все решил, еще когда арку сделал входную. Они мои ангелочки, потому и назвал. Местные власти сперва присылали ко мне людей с требованием убрать название, говорили, что нельзя так. А от родителей ни от кого негатива не было. Все приветствовали».

На вопрос, что было бы, если бы родители погибших детей идею не поддержали, Касполат отвечает резко: «Если даже были бы такие, то я бы просто не считал, что это люди, только нелюдь может сказать, что не устраивает такое название. Мои детки ангелы и есть. Они там поселились навсегда».

«Я на себя грешил до недавних пор: люди говорят, что у меня крыша поехала, оттого что я постоянно тут с детьми. Уже чуть ли сам не поверил в это. Оказывается, я нормальный: я не гоняю на деньгах, у меня есть понятия, знаю, что такое честь, совесть и так далее, а большинство уже забыло об этом», — вдруг меняет тему Касполат.

Потом в разговорах с ним и другими героями еще много раз появятся «люди». Люди все видят, все знают, помнят, говорят. Люди здесь — универсальное мерило, метафора, смысл которой зависит лишь от контекста: они и коллективный судья, призванный определить, на чьей стороне правда, и обезличенное воплощение злопыхателя.

Другое любимое слово у Касполата — «понятия». Самопожертвование, честь и совесть он называет чаще других качеств, неизменно приводя примеры, которые, как ему кажется, должны проиллюстрировать тезис. Противоположность «человеку с понятиями» смотритель описывает емким словом «нелюдь» или характеристикой «за человека не считаю».

«Жизнь — полосами: белая, черная, без полутонов. Все так делится. Говорю как есть. Не умею огородами. У меня нет разницы, мужик или баба, не делю по национальности, по вере. Для меня только одна разница: нормальный человек или ненормальный. Вот так и родители детей, которые здесь, в "Городе ангелов", разные. Есть родители, которые уже четырнадцатый год, если они на ногах, каждый день приходят сюда к детям. Иногда по два-три раза в день. Не убираться, не порядок наводить. Я всем говорю: ничего от вас не нужно, помощь не нужна. Если ты мать, отец — приди, постой у своего ребенка минуту. Есть и другие, которые никогда не бывают. Может, они на траурные мероприятия в сентябре приходят, но я их и в толпе не узнаю». Хотя Касполат и улыбается на последней фразе, в его голосе звучит обида, природа которой понятна — он проводит здесь, на кладбище, дни и ночи начиная с 2004 года, это подтверждают все, даже те, кому он несимпатичен, и обвинить его в невнимании к этому месту или памяти погибшей дочери не может даже самый последовательный недоброжелатель.

Но реальность и поведение людей часто, а может, и почти всегда идет вразрез с концепцией «двуцветного мира». Когда повисший в воздухе вопрос «не может ли быть так, что родители погибших просто по-разному переживают горе?» наконец прозвучит, Касполат разозлится и заговорит резко, почти без пауз. «Не мной придумано, что кому война, а кому мать родна. Некоторые люди, когда умирает котенок, переживают больше, чем кое-какие родители, которые здесь ребенка потеряли. Горе не меняет людей. Мразью кто был, тот мразью и остался. Я историю тебе расскажу. Есть тут такой папа, я его называю ублюдок, а в Беслане у него кличка Штамповщик. Будет повод — я его просто пристрелю, и все. На самом деле. Был он в школе в заложниках с ребенком. Бросил его там и бежал. Посмотришь со стороны — образованный, цивильный мужик. Его потом люди спрашивают: "Как же ты пацана бросил?" А он отвечает: "Да оставьте, я таких еще сколько хочешь наштампую". Если я человека не считаю за человека, то и относиться к нему буду как к нелюди».

«После теракта ко мне подходили матери, просили сделать пояс шахида, чтобы подорвать себя в Чечне, Ингушетии. Четырнадцать матерей, словно бы сговорились: вот ты специалист, в оружии разбираешься, помоги нам, отправь в лес, чтобы от нас был какой-то толк. Детей нету, смысл жить? Я сначала не знал, что им отвечать, а потом придумал такую вещь: объяснял им, что это приравнивается к самоубийству и они с детьми на том свете не встретятся. Может, это из желания отомстить у них было, может, оттого, что жить без детей невыносимо. Всех отговорил», — рассказывает смотритель.

«Части родителей, — продолжает Касполат, — я сказал вещь, неприятную для них: "То, что вам за детей выплатили, — это копейки. Я за два-три дня зарабатывал эти деньги". Скажу как есть опять. Я некоторым говорил в лицо: "Вы детей своих продали просто за деньги". Они с первых дней, как деньги свои получили, стали дома строить, кайфовать. Просто наслаждаться жизнью. Ничего в память о детях не сделали».

От вопроса, что надо было сделать пострадавшим семьям, Рамонов отмахивается: «Я не говорю не брать. Но вести себя надо как человек. А они забыли, что такое понятия чести, совести и так далее. Есть люди нормальные и ненормальные везде. Вот и так называемые пострадавшие то же самое. В Беслан тогда, после теракта, пришли не машины, не вагоны, а эшелоны гуманитарной помощи — почти все разворовано. Я даже салфетку оттуда не взял, — говорит Касполат, для наглядности отрывает кусок от мотка бумажных полотенец, стоящего на столе, и машет им у меня перед лицом, — миллиарды денег растащили. Недавно руководство отчитывалось, что всех жилплощадью обеспечили. Так вот потом глава района приехал сюда, а я ему говорю: "Слышь, урод, быстро сел в машину. Люди говорят, что мне уже две квартиры дали. Быстро привези мне хотя бы адреса, чтоб я знал, где мои квартиры". На меня республика за 14 лет не потратила ни одного рубля!» — добавляет он.

В повторах и самоцитировании Касполата винить бессмысленно — вся его жизнь последние 14 лет, по сути, проходит на кладбище, где едва ли происходит много событий, которыми можно поделиться в интервью. Возможности рассказать о бытовых проблемах он, кажется, рад, по крайней мере, говорит с большой охотой.

Спрашиваю, в какую сумму сейчас ему обходится содержание мемориала. Касполат в ответ смеется: «Ты не поверишь! Не считал! Никогда не считал. Семена нужны, удобрения нужны — мелочей столько, что не упомнишь. Даже хомяки — знаешь, нужно, чтобы и близко не было хомяков на полях, а то первые два года было как: вечером цветы кладешь на могилку — утром их уже нет. Сорок надо отстреливать, ворон распугивать. Если хоть один день не обращать на них внимания, памятники загадят. Другие мелочи, из этого все собирается. Некоторые родители этого не видят, не знают, другим по барабану, третьи вообще сюда не приходят. Не знаю, по-христиански это или нет, но в траурные дни иногда приходят люди, берут бутылку колы, капают на могилку, словно бы и детишкам перепало. Не соображают, что это сладкое — там муравьи разведутся. Начиная с того, что надо муравьев выводить с цветников, и заканчивая… Да, в общем, неважно, работы здесь круглый год хватает. Зимой, если всю ночь идет снег, то до вечера вся территория должна быть очищена — это уже привычка у меня. А для людей это все в порядке вещей. Они просто не видят, да и к лучшему это».

Беспечное отношение к деньгам Рамонов объясняет историей своего прошлого. Говорит, что в старые добрые времена (до теракта) хорошо зарабатывал. «Я работал официально в таможне, но для меня это была госслужба, — оговаривается он. — А так бизнесом занимался. Из-за границы грузы получал». Словно немного хвастаясь, рассказывает, что «миллиардером, конечно, не был», но с утра клал в карман брюк «пресс» стодолларовых купюр — «сто штук новых из банка», а к вечеру оставалась пара бумажек. «Не кайфовал, ничего. Просто помогал знакомым, родственникам. У кого-то ребенок заболел — не мог смотреть, мимо пройти. Деньги просто улетали. Мои друзья не понимали этого, а я им отвечал: "Я наркоман. Для меня кайф — сделать человеку что-то приятное". Никогда не пил, наркотики не употреблял, анаши даже на интерес затяжки не сделал. Мне это не нужно было. Сделать кому-то что-то приятное — вот это кайф», — аналогия с наркоманией ему, видимо, нравится.

Умиротворенность Касполата, исчезает словно ее и не было никогда, как только он слышит вопрос о «Матерях Беслана» и их открытом письме. Он начинает говорить жестко, стуча ребром ладони по столу в конце каждой фразы, словно обрубая ее. «Я даже говорить о них не хочу, чтобы не пачкаться. Вот они про меня накатали что-то, так там каждое слово — вранье.

В двух словах расскажу: они услышали вот эти доклады министров и так далее, а там про деньги. И тут началось, что я деньги сожрал, у меня совести нету, с психикой проблемы, ну, и требуют меня отсюда убрать. Это не абсурд, это ихняя суть. Мне спасибо от них не нужно. Для них я ничего не делаю. Ничего про них плохого не скажу, хотя хорошего про них сказать, зная их, невозможно. Пишется в кавычках "Матери Беслана", я их так и называю — в кавычках. Так называемые матери.

Есть Матери — ты с большой буквы это слово пиши, — обращается он ко мне, — Алета Гасинова, которая пошла своими ногами в спортзал. Там был ее отец и две дочки. Первые выстрелы, когда раздались, она подумала, что салют. А когда очереди пошли, побежала уже к школе. На улице стоял боевик с автоматом, она к нему. Он наставляет на нее автомат и приказывает валить оттуда, а она отвечает, что у нее дети в школе: "Расстреляй меня, убей или пусти туда, я не уйду". Он опешил и пустил ее. Третьего числа они все спаслись. Вот это мать! Другая мать, Цкаева, выходила с грудным ребенком, но у нее другие дети остались в зале. Она малыша отдала и вернулась к своим. Горе не меняет людей. Мразь остается мразью.

После этой статьи меня друзья просили: "Ответь им, ты же знаешь, что они из себя представляют". Я не стал. Люди меня знают, люди их знают», — Касполат выглядит то ли разозленным, то ли раздосадованным. Но в его словах, кажется, больше обиды: хоть он еще много раз повторит, что никакой благодарности не ждет, однажды, говоря о письме комитета «Матери Беслана», оговорится. «Вместо того, чтобы сказать спасибо, — он сразу запнется и поправит себя. — Не нужно мне их спасибо».
Фото: Олег Никишин / Getty Images

Эта раздвоенность между человеческим желанием благодарности и необходимостью соответствовать образу подвижника ее не ждущего промелькнет в нем не раз: в обиженных интонациях, в выражении лица, но сформулирована будет лишь единожды: «Со всего мира люди приезжают — благодарят, что я смотрю за детьми, порядок поддерживаю, а вот от тех, кто здесь, доброго слова не слышу. А в ответ местных за людей не считаю. Для посторонних, когда говорят "пострадавшие в Беслане", — они все одинаковые. Люди, потерявшие детей. А я-то вижу по-другому: для кого война, кому мать родна. Не меняет горе людей: кто был мразью — ей и останется», — он настолько категоричен в своих оценках, что мне приходится напомнить ему о том, что разговор записывается. Касполат отмахивается: «Я правду люблю».

Разговор с Касполатом о «Матерях Беслана» покажется странным и противоречивым любому стороннему слушателю. Директор кладбища постоянно повторяет «не надо об этом писать», «не хочу о них говорить», но продолжает, не останавливаясь. Ему даже не нужны мои вопросы: он распаляется все больше и больше с каждым словом. Смысл его длинных и противоречивых тирад в итоге сводится лишь к одному: «Я так называемых матерей, — только такую формулировку он использует, говоря о них, — за людей не считаю». Он, конечно, поясняет, почему: «Пусть бы ради памяти детей хоть пальцем о палец ударили. Сами себя выбрали, сами себя назначили. Кто им дал право от имени Беслана говорить?» — в его голосе слышна уже не досада, а возмущение.

«Я с ними не разговариваю», — несколько раз, словно бы мимоходом, скажет Касполат в этом разговоре. На деле это не так — он опровергнет себя сам, говоря о нескольких конфликтах с комитетом, перепалках с его членами. Но суть окажется в ином. Это почти детское, обиженное «не разговариваю» произнесут еще многие мои собеседники, говоря то друг о друге, то о людях, которых уместно назвать третьими лицами. Фраза всегда будет значить одно: «не хочу слушать и слышать». Отказ от диалога. К последнему дню в Осетии у меня начинает складываться впечатление, что, собери их и запри на сутки в помещении, они проведут это время в молчании.

Спросить, что именно он делает хорошего, я не успеваю — Касполат опережает меня: «Несколько лет назад сделал тут спортзал. Единственная в республике полоса препятствий — это у меня. "Альфовцы" мне схему нарисовали, я и сделал. Может, я ненормальный, когда делал спортзал этот — все на свои средства. Молодежь подходит, спрашивает, сколько платить. Отвечаю: "Платить придется очень дорого. Вам нужно будет заниматься, не пить, не курить, не колоться". Они не понимают, как это бесплатно. Я просто стараюсь сделать жизнь лучше», — говорит смотритель.

«Вот стела большая на въезде в город, где "Аэропорт" написано. Она вся пооблезла, краска облупилась. Дней несколько назад я ребятам сказал ее почистить, купил краску и велел покрасить. Вид совсем другой — блестит. Приятно», — продолжает он рассказывать о своих «хороших» делах, пока я пытаюсь припомнить стелу, которую точно видела. Вспоминаю, что она действительно выглядела свежевыкрашенной.

«Как-то приходит ко мне друг и говорит: "Есть Баскаева Эльза, у нее была дочка в заложниках, она как журналист пошла в школу снимать праздник и осталась там. Эльза написала книгу, но никто ее не финансирует". Спрашивает, есть ли возможность как-то помочь. Я попросил направить ее ко мне. Она пришла и принесла стопку листов А4, от руки написанных. Я попросил оставить и все прочитал. Она реально с заложниками со всеми выжившими общалась, не придумывала ничего. Кое-что, что заложники фантазировали, я карандашом позачеркивал и предложил в таком виде напечатать. Сделали первый тираж, я его раздал. Из Ростова, где печатали книгу, позвонили, предложили наличкой заплатить, тогда они допечатают за полцены. У меня не было денег тогда — взял кредит, лет пять потом выплачивал, но напечатал все-таки. Я только книг про Беслан на свои деньги на 4,5 миллиона выпустил. А потом вот эти тетеньки сидят, обсуждают, сколько у меня денег. Но я их ем, что ли? Только ради памяти детей все делаю, по всему миру рассылаю, чтобы память была. Благодарности не жду. Но потом слухи расползаются: деньги мои считают. А деньги — это ничто», — говорит Касполат, произнося слово «деньги» как-то брезгливо.

Эльза Баскаева подлинность истории, рассказанной Рамоновым, подтвердила постом в социальной сети. Там она пересказывает разговор с директором кладбища: «"Ты пишешь книгу о Бесланском теракте? Пиши. Я помогу тебе издать ее, — сказал мне Касполат Рамонов. — Не достану денег — продам квартиру". Это было в 2010 году. С тех пор книга "Пепел Беслана" объемом более 700 страниц, в которую вошли воспоминания 150 бывших заложников, издавалась дважды. Почти пять тысяч экземпляров книги разошлись по всему миру. Касполат дарил ее тем, кто приезжал в "Город ангелов", отправлял ее в осетинские диаспоры не только в России, но в Канаду, Израиль, Италию. Через проводников поезда Владикавказ — Москва упаковки с книгами отправляли в Ростов и Воронеж, их встречали на маленьких станциях. Потому что люди хотели помнить и знать», — вспоминает Баскаева. Она считает, что «это еще один памятник Беслану, созданный Касполатом Рамоновым», добавляя, что «Касполат не просто работает — он живет на мемориальном кладбище».

О «работе» говорит и он сам: «Когда меня спрашивают: "Ты на работе?", меня клинит. Работа — это когда от и до. А тут это не работа. У меня нету выходных, нету праздников, ни дня, ни ночи. Для меня это долг перед детьми. Я им только обязан, им должен, больше никому. Меня может не быть здесь 2-3 дня, потому что раз в три месяца нужно съездить в онкоцентр в Москву, но все остальное время я тут».

«Я не решал стать смотрителем, — продолжает он, — не было какого-то решения. Так просто получилось. Я же был тут почти с самого начала: первое время и не помню. Говорят, что и снегом меня засыпало, но просто в памяти не осталось всего этого, — Рамонов надолго замолкает, собираясь с мыслями. — Я, наверное, по понятиям отца, деда живу. Плюс ко всему я еще конченый патриот, сам себя так называю. Чтобы война была, что-то такое, а я остался в стороне — такого быть не может».
Спецоперация, 3 сентября 2004 года
Спецоперация, 3 сентября 2004 года
Фото: Reuters

Мысль о том, что не может остаться в стороне, он иллюстрирует подробным рассказом о поездке на войну в Южной Осетии: «Меня сильно изменил теракт. И потому что Мариана погибла, и потому что перед всеми детьми считаю себя виноватым. Многое мог раньше иначе делать, чтобы этого не случилось. Вернуть бы время назад — ушел бы в ту же Чечню или в Ингушетию в лес, убивал бы этих ублюдков боевиков. Когда боятся смерти, я этого не понимаю. Вот во время войны в 2008-м в Южной Осетии у меня вообще страха не было. Когда все началось, я был в Японии на годовщине бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Пригласили туда на траурные мероприятия. Мы, кажется, в Шереметьево прилетели уже, а в аэропорту показывают, что Цхинвал обстреливают. У меня обратный рейс в Осетию из Москвы был на следующий день. Я тогда рванул из Шереметьево во Внуково, там был рейс до Нальчика. Там меня встретили, привезли сюда, быстренько переоделся, оружие в машину — и рванул туда. Машину еще полностью загрузил хлебом. Повоевать удалось пять дней.

Я говорю: черное, белое. Одни отличились, другие бежали из Цхинвала, чего скрывать. Я же говорю, я конченый патриот, не мог оставаться в стороне. Еще и зная, что там дети погибали. А моя жизнь что по сравнению с жизнью ребенка. Не детей, а одного ребенка. Это я взрослых делю на белых и черных, хороших и плохих. А дети — что? Они ангелочки».

Мой собеседник продолжает: «Знаешь, я матери говорю: "Мама, у тебя, еще один сын есть, его Мамед зовут и он чеченец". Когда я с пацаном (младший сын Касполата Ибрек тоже был в заложниках, его ранило в ногу, и из-за начавшейся гангрены ему пришлось лечиться в Москве — прим. «Ленты.ру») в больнице был, Мамед работал в отделе по борьбе с терроризмом. Он если не каждый день, то через день звонил мне и говорил: "Брат, я сегодня за племянницу разобрался". Это означало, что в этот день минимум одна голова боевика полетела. То, что я насчитал, минимум это 56 голов он снял за Мариану. Это минимум. Вот это больше чем брат».
***

С главой комитета «Матери Беслана» Сусанной Дудиевой мы встречаемся вечером на окраине Владикавказа в квартире у ее коллеги по комитету Анеты Гадиевой. Та с улыбкой встречает меня у дверей и, когда я переступаю порог, спрашивает, сколько мне лет. Отвечаю, что 23, — она сникает, словно подкошенная печальной новостью. Улыбка сползает с ее лица, и я слышу, как она произносит голосом, затухающим к концу фразы: «Как моей Алане исполнилось бы».

Сусанна ждет на кухне.

Дудиеву много лет подряд описывали как седую женщину, выглядящую намного старше своих лет. Такой она и была раньше, это видно на многочисленных кадрах с пресс-конференций, собраний, встреч с журналистами. Сейчас она совсем другая — волосы тщательно покрашены в отливающий темно-рыжим цвет, в ушах аккуратные серьги с жемчугом, кажется, искусственным. Она старше Анеты на три года, но этого не скажешь, на первый взгляд, разница у них обратная.

С первых слов становится понятно, что именно в обращении смотрителя задело «Матерей» больше всего. «Если полностью верить ему, то все вокруг мерзавцы. Что он сидит день и ночь у могил, а мы все, у кого дети там погибли, плохие, не появляемся там», — почти кричит Сусанна. Сказав это, она резко замолкает, словно собирается с мыслями, а потом уже иным, разъясняющим тоном добавляет: «Вот, ты пойми, если честно, когда я прихожу туда — для меня становится реальным, что мой ребенок в могиле, что вот он лежит. А так я иногда ловлю себя на ощущении, что он просто уехал. И чувство такое, что все равно приедет. Когда я прихожу на кладбище и вижу могилу — мне от этого плохо, я становлюсь очень агрессивная, злюсь на всех».

«Люди все эту потерю восприняли одинаково. Не он, [Рамонов] один. Ему просто удобно выставить себя страдальцем, что мы все по домам, что детей забыли, а он там, видите ли, ночью сидит», — добавляет Дудиева.

«Это не его дело, кто туда ходит, сколько туда ходит, как часто», — снова повторяет Сусанна. Видно, что для нее именно связанная с «посещаемостью» часть заявления Рамонова самая болезненная. — Это не его кладбище, он там не собственник. Раздул вот эту всю ситуацию, в итоге все это дерьмо повыливалось. Нам не хочется в этом мараться, мы к этому непричастны совершенно. Просто он в этой своей плаксивой исповеди всех нас решил вывалять. А теперь и в комментариях кухонные наши певицы изгаляются: "А они [комитет "Матери Беслана"] там миллионами не нахапались, не нажрались, а теперь узнали, что там такой бюджет, хотят и это присвоить, акулы". Это все из его слов выросло», — на комментарии в соцсетях Сусанна реагирует болезненно.
Фото: Kazbek Basayev / Reuters

— Было время, когда мы с ним нормально были, — быстро добавляет она. Женщины говорят наперебой, словно продолжая мысли друг друга.
— Ну, мы старалися, — тянет Анета, — у нас ощущение было, правда, что дети наши под присмотром, благодарны ему были. Мы понимали, конечно, что у него эго такое. Но он все равно один из нас, — вдруг обрывает она саму себя.

О Касполате ходят в Осетии разные слухи: люди рассказывают, что после теракта он ушел «в лес» мстить за смерть Марианы. «Не возвращался оттуда, пока всех не постреляли, не поубивали, кто был причастен». Сам он об этом говорить отказывается: «О чем угодно спрашивай, но про лес не скажу». Эта история кажется мне поначалу просто сказкой, но она внезапно всплывает, когда Сусанна Дудиева и Анета Гадиева рассказывают о возмутившей комитет истории. Тогда Касполат Рамонов от лица всех пострадавших выступил в защиту Аслана Гагиева — «преступника мирового масштаба», как они его называют.

— Анета к нему пришла и спросила, зачем он все это делает от имени всех пострадавших, он и говорит: «Ваши мужья дома сидели, а я и этот вот Гагиев врагов убивали из соседних республик, которые в теракте замешаны, пойдем могилы их раскопаю», — прерывается Сусанна и смотрит на подругу.

Я спрашиваю, почему «Матерей» в Беслане не любят. Ожидаемая пауза не наступает — Анета отвечает быстро, без запинки, словно давно ждала этого вопроса.

— Кто не знает — тот не любит, а кто знает — все любят, — она улыбается как-то задорно, и это выражение впервые за время нашей встречи появляется у нее на лице. На самом деле и Гадиева, и Дудиева потом опровергнут это утверждение, связав негативное отношение к комитету с его «неуправляемостью». — Есть такое понятие «стигматизация» — навешивание ярлыков, так и тут. Обыватель ведь не разбирается. Чем ужаснее ложь, тем легче в нее верят.

— Да, мать, думать не надо потому что, — соглашается с ней Сусанна и тоже улыбается. — Ты пойми, два мерила — оттуда смотрят, и вот эти живые дети отсюда смотрят. У нас свои ценители и мерители нас. Не просто так все эти сны, все эти встречи.

Сусанна вдруг снова расплывается в улыбке и рассказывает длинную и немного запутанную историю о том, как в 2014 году случайно встретила на кладбище премьера Дмитрия Медведева. В этом рассказе как-то органично сочетаются голодные рабочие, реставрировавшие надгробия, покупка осетинских пирогов для них, разговоры со знакомыми в магазине и визит важного чиновника. Все сводится к тому, что встреча с ним — невероятное стечение обстоятельств. «Я настолько была не готова, что назвала его Дмитрием Николаевичем, — уже в голос смеется Сусанна. — Но на пять минут, на три минуты позже — уже не попали к нему и не задали вопрос про второй транш денег на квартиры. А тут через неделю деньги выдали. И сколько таких ситуаций было, не перечесть».

— У нас просто есть видение, позиция и мотивация. Что если остались жить — ради чего-то. Так и с Эллой [Кесаевой] вышло. Мы ведь были между всеми: сюда столько оппозиции приехало, и у всех был свой интерес… — начинает Анета.
— Как бы нас употребить, использовать, — заканчивает фразу ее подруга.
— Когда поняли, что у нас своя позиция, что мы независимы — началась такая свистопляска. И вот тогда все сделали, чтобы нас с Кесаевой рассорить. Мы сейчас с ней не общаемся, не разговариваем, — Анета снова грустнеет.

Вопрос, что послужило причиной раскола, Дудиева прерывает лаконичным: «Это был личностный конфликт», — видно, что ей не очень хочется об этом говорить, но ее коллега все-таки начинает объяснять мне, что причина была во встрече с Владимиром Путиным. Ее назначили на 2 сентября — один из траурных дней, и «многие» были против, «говорили, что не надо 2-го именно». Анета признается, что так думала и сама, но Сусанна ее обрывает: «Я сказала, что хоть 2-го, хоть 42-го поеду и донесу, что считаю нужным», — говорит она с вызовом.

— Ну вот и Элла [Кесаева] сначала была за, а потом категорично против, — продолжает рассказ Гадиева. — Это и стало началом конфликта. А потом, когда мы к Грабовому поехали… Самое интересное, что и она собиралась, и ее сестра собиралась. Но были силы, которые на нее повлияли и убедили отказаться. А мы поехали. И тут такое поднялось: новость номер один по всем каналам была, что Грабовой обманул женщин Беслана. Нас везде как идиоток выставляли, — она хмурится, как делают многие, вспоминая о неприятном. — Я его изначально нашла, привезла его книгу, нас это увлекло. А тут выходит Пиманова передача «Человек и закон», там он врет, что якобы Грабовой приезжал в Беслан, потребовал 39 тысяч за воскрешение. А этого не было. Мы начали возмущаться. Потом я летела в самолете с одной женщиной, которая про него рассказывала. И вот такие подсказки, удочки. Мы попались на них, — на этих словах она поднимает от стола взгляд и смотрит на меня, словно ища поддержки. Я киваю. — Ну и поехали туда вдвоем с Сусанной. Грабовой оплатил нам дорогу, проживание и питание. А говорили, что он с нас каких-то денег получил. Потом, 13 сентября, был съезд его партии какой-то, и нас туда пригласили. Мы вернулись, все заинтересовались, ну вот и поехали. Все это выглядело очень убедительно и захватывающе. Когда нас 15 человек приехало на этот съезд, там собралось 3000 человек, и там все физики, математики, все увлеченные такие. Мы думаем: ладно мы ненормальные, но все они же не могут быть. Нас посадили в первом ряду, мы вышли на сцену, сказали пару слов, и еще там были, а уже новость на всех каналах была про Грабового и «Матерей Беслана». А потом он объявил, что будет выдвигаться на выборы президента в 2008 году, и его так через нас загасили, да еще и нас выставили дурами ненормальными…

«Ты представляешь, как страшно: люди в одном горе, в одном состоянии вроде бы и не могут понять друг друга. В общем, у каждого своя правда», — этот вывод из уст Анеты звучит неожиданно, ничего из того, что она и ее коллега говорили до этого, к нему не располагает. Но он окажется едва ли не самым важным из тех, что сделают мои собеседники.
***

Следующим утром я просыпаюсь под писк телефона — приходит сообщение. Еще одна из «Матерей Беслана» — Марина Пак — согласна на интервью.

При встрече она просит у меня назвать год рождения. Когда я называю 1995-й, Марина, всплеснув руками, затараторит: «Ой, вы даже младше моей дочки. Свете моей было бы сейчас 26 лет. Уже к нам журналистами дети младше наших приезжают». Сникнет и очень тихо, почти шепотом, скажет: «Я все по Светке меряю».

Пак приводит несколько примеров «неадекватности» Рамонова. Они все те же, о которых рассказывали другие мои собеседники, — перепалка с бывшей женой, чуть не вылившаяся в поножовщину; конфликты с посетителями и журналистами. «Болезнь просто усугубила его агрессию. Если уж он так с посторонними поступает, то представляете, что он с нами там вытворяет».
Фото: Kazbek Basayev / Reuters

«Вы хотя бы на минуту представьте себя на нашем месте: мы его жалели, думали, что все эти годы финансирование плохое. Ходили туда и зимой, и летом, больные и здоровые, собирали детей на 1 сентября, чтобы помыть это кладбище. Кто-то ведь не мог приехать, кто-то умер, есть сироты, к которым некому ходить. Да, есть могилки, к которым ходят редко, но это ведь личное право человека каждого. И мы никого не осуждали. Молча убирали. Мы собирали людей, чтобы снег почистить зимой. А теперь выясняется, что там было нормальное финансирование, которое позволяло штат держать полный, поддерживать там порядок, чтобы кладбище было в должном виде».

Марина говорит, что в этом скандале их «очередной раз использовали», жалуется, что все ходили к детям, когда «душа просила», а сейчас их «попрекают этим». Она объясняет, что уже немолода: «С годами я чувствую, что мне тяжело часто туда ходить. Помыть только своей девочке я не могу, потому что там могилка подружки ее, моей подруги дети там погибли… И я всегда стараюсь всем им убрать, а после этого домой ползу, потому что нет здоровья. А вот сейчас, с его слов, получается, что мы такие все бессовестные, что не ходим, думаем постоянно о деньгах, а там на кладбище только один благодетель — он», — на слове «бессовестные» ее голос становится почти по-детски обиженным.

Она говорит, что дурная молва о пострадавших пошла из-за того, что Северная Осетия — маленькая республика. «Теракт много кого затронул, — объясняет она. — И получилось просто так, что было много назначений таких: у главы администрации мама погибла, у главы республики дети в заложниках и так далее. Ну и люди злились, что пострадавшие себе тепленькие места повыбивали. Но ведь, по правде, куда нам всем деться? Нас тысячи, нам же нужно где-то работать», — разводит руками женщина.

Марина Пак на записи совещания комитета выглядела очень жестким, резким, энергичным человеком. В начале нашего разговора она местами настолько безапелляционна, что кажется даже черствой. Это впечатление пропадает как морок, когда она заговаривает о кладбище и о своей обиде на Касполата за то, что он принес в это место «политику». «Это было единственным местом, Саша, — произносит Марина, и на последнем слове у нее начинает дрожать голос, краснеет кончик носа, а слезы стекают по приветливому круглому лицу, оставляя мокрые дорожки. — Куда мы приходили все эти годы, когда нас здесь топтали и продолжают уничтожать, мы шли туда. Думали, что это единственное место, где должно быть чисто, где не должно быть политики, всей этой грязи. А получилось, что и это все в политику затолкали», — ее покрасневшие щеки становятся абсолютно мокрыми, она умолкает и пьет, пытаясь успокоиться.

Марина заплачет несколько раз за время нашего разговора, становясь в эти моменты совсем некрасивой, как все искренние в своих слезах люди, и будет скомканно и неловко извиняться за то, что плохо выглядит и отнимает у меня время. Слезы она не вытирает, просто сидит, теребит чашку, глядит в нее, пока я рассматриваю влажные следы, расплывающиеся на ее кофточке.

«Пусть в меня кинет камень тот, кто без греха, — начинает она, все еще не успокоившись, дрожащим голосом, — я тогда на колени перед каждым встану и буду вымаливать прощение. Скажу: "Простите меня за то, что я опустила свой моральный облик настолько, что приняла эту помощь". Ведь благодаря этой помощи мы ходили на кладбище, мыли свои могилы, покупали цветы. Да, где-то какие-то и свои решали проблемы. Но мы люди, простые люди. Кто сказал, что мы святые? Растоптать нас за ошибки никто не имеет права. И если кто-то из нас споткнулся, то обобщать это на всех и называть нас кухарками, свиноматерями, как они нас называли. Свиноматерями! — в ее голосе сначала слышится возмущение, но сквозь него проступает обычная человеческая обида. — Назвать нас свиноматерями — значит моего ребенка оскорбить, я мать поросенка, получается? У меня до сих пор каждый день в ушах это слово — я просыпаюсь, открываю глаза и думаю: «Я свиномать». Понимаешь, Саш? А я просто человек, который сегодня ошибся, а завтра может раскаяться».

Это «просто человек», «простые люди» «не святые» от нее звучит постоянно, становясь постепенно фоном беседы.

«Сейчас моей дочери, — со слезами в голосе произносит она, — было бы 26 лет, разве я бы не радовалась, если бы она, как ты вот, работала? Чем это заменить? Нам эти копейки в нос сунули и попрекают ими все эти годы. Мне кажется, это очень жестоко. Хотя, наверное, мы все такие очерствевшие стали, видим только свои проблемы, только свое мнение учитываем, вот это нам больно, об этом и говорим».

«Статью его почитать, — резко продолжает она, — получается, такие безнравственные мы, бессовестные, а по большому счету, кладбище чисто благодаря нам. Мы снег там убирали зимой, могилы мыли. Раньше ходили чаще, но потом… У меня сын, мать была больна, у кого-то болезни, у кого-то дети растут. Но все равно хотя бы раз в месяц, раз в две недели — приходим. Ни разу не было, чтобы любая из моих знакомых женщин, придя туда, помыла только могилу своего ребенка и ушла. Обязательно приберется рядышком у кого-то, у подружки ребенка. В общем, поэтому кладбище и в порядке. А это ведь мемориальный комплекс, и за ним должен смотреть тот, кто возглавляет организацию, те, кто там работает. Они должны следить за порядком — не мы. Чтобы я могла спокойно как мать знать, что, если не смогла приехать, там чисто, выметено, убрано. Это государственная организация. Это не просто кладбище брошенное, где похоронили всех и уехали. И все эти годы он должен думать не о том, чтобы лезть в чужой моральный облик, судить, кто ходит на это кладбище, кто не ходит — это не его и не наше дело, — а о том, как все в порядке и чистоте содержать. Достаточно было бы».
Фото: Олег Никишин / Getty Images

«Когда живешь сам в этой стране, — Марина Пак говорит обиженно, но не зло, а как-то снова по-детски, — пытаешься выжить, работать, человеком выглядеть достойным — тебе просто не хватает ни времени, ни сил, ни возможностей всем им уделить внимание. Те проблемы, которые сейчас на нас каждый день сыплются по здоровью этих заложников, по устройству их судьбы… Ты чувствуешь бессилие такое, понимая, что тебе придется опять в очередной раз в чью-то дверь стучать и просить, чтобы им помогли. И вот эта несправедливость, когда, с одной стороны, женщине пострадавшей памперс не могут поменять со второго на третий номер, когда она поправилась, — голос Марины опять дрожит, и она отворачивается, начинает говорить куда-то в сторону, — и старый ей мал, а на этом фоне видишь такое внимание к Касполату, к человеку, который лицо свое потерял, честь потерял. И думаешь: почему так все несправедливо», — она собирается с мыслями и заключает: — По большому счету, думала, что уже прожила жизнь и что-то в ней понимаю, а вот последний раз столкнулась со всем этим и такой бессильной себя почувствовала, подумала, что вообще жизни не знаю. Лицемерию и лукавству нет предела на земле, а я-то, глупая, думала, что добро выше, справедливость, разум, мудрость. А оказывается, нет».

В ней говорит обида, природу которой она объясняет сама: «Мы, когда были в последний раз в правительстве, я сидела и думала, что мы все годы, 13 лет, идем в этот кабинет и просим помочь той-то с лекарствами, выделить этим что-то. Я всегда в стороне сижу. Смотрела на Сусанну, как она разговаривает с чиновниками. Она говорит: "Этим детям вы должны помогать до конца их дней". А я слушаю и ловлю себя на мысли, что я бы так не смогла, ведь вроде ты и не себе просишь, но просишь постоянно. А почему мы должны выклянчивать что-то для тех, кто по вине государства остался инвалидом? Каждый год ходить, обивать пороги и эти копейки выпрашивать», — она прерывается и вдруг начинает с невероятной теплотой говорить о «моих девочках», ее соратницах по комитету. Каждый раз, когда Марина Пак вспоминает о них в разговоре, она еле уловимо улыбается, а это «девочки» произносит с удивительной нежностью.

Марина меняет тему и начинает говорить о том, что государство часто отказывается помогать пострадавшим и их семьям — они ничего не получают, все приходится выбивать и выпрашивать. «Я не имею в виду республику, — уточняет она, — точнее, не только ее. Москва должна следить за тем, как живут те, кто пострадал. Ведь с какой стороны тут ни посмотришь, вина очевидна: они школу не уберегли. Нас осуждали, что мы правительство обвиняем. Но мой ребенок не пошел в парк, не пошел в кинотеатр — он пошел в государственную школу, и ее не уберегли. Детей не уберегли. Туда же не один боевик проник, туда шестьдесят человек проникло (по официальной версии, в захвате школы участвовало 34 человека, из которых двое оставались в лагере связными — прим. «Ленты.ру»). Кого мы должны винить? Кого осуждать?»

«У нас, конечно, есть категория людей, которые, ну, "профессиональные пострадавшие", — говорит Марина с усмешкой. — Живут этим, стараются проблемы свои с помощью статуса этого решить. Вот благодаря им у нас такое общее клеймо, что мы не можем миллионами нажраться, насытиться. И мы сами от этого страдаем, потому что первое, что такие люди делают, — обивают пороги Сусанны. То им не то, это не эдак. Может, нас меньше тех, кто не замыкается на этой трагедии и старается ею не пользоваться, но мы же есть. Я по крайней мере стараюсь. У меня ученики до восьмого класса не знают, кто я, про дочку мою не знают, я для них просто Марина Алексеевна. И мне кажется, что это правильно». Рассказывая об этом, Пак упоминает, что директора восьмой школы, где она работает, часто упрекают в неуважении к памяти о теракте: «А она ведь просто старается детей, которые были в заложниках, воспитывать так, чтобы они не стояли особняком, а социализировались. Чтобы они понимали, что эта трагедия уже прошла и жить ею и пользоваться ею нельзя, что нельзя паразитировать».

Разговор заканчивается. Перед тем как попрощаться, Марина просит меня еще раз включить диктофон, чтобы записать последнюю мысль, важную для нее, опубликовать фразу она просит без изменений. «Глобальное очищение душ должно произойти, чтобы все разрешилось. Когда теракт случился, я была уверена, что это переломный момент, что все объединятся и поймут, что надо быть вместе. А с тех пор еще больше грязи. И если уж в 2004-м не объединились, то сейчас навряд ли. Может, мы и сами виноваты, может, где-то надо было смиряться, где-то вовремя сгладить конфликт. Но жить правильно мы все тоже не умеем, любить всех и принимать — не умеем. Что уж сделать! И сейчас затронута та тема, которая самая больная в республике — одновременно и теракт, и деньги. Люди-то на грани нищеты».
***

На следующее утро мне назначена встреча в министерстве ЖКХ. О ней я договаривалась по телефону с заместителем министра Таирой Купеевой.

Мы встречаемся в кабинете министра — Альберт Сокуров сидит за своим рабочим столом, я и Купеева — за длинным приставным, где обычно размещаются пришедшие давать министру отчет подчиненные.

— Альберт Заурбекович, — спрашиваю я его, — как вышло так, что бюджетному учреждению деньги выделялись, они до него не доходили, возвращались в бюджет и это не вызвало никакой обеспокоенности у министерства?

— Вы знаете, мы в начале каждого года доводим до всех бюджетных учреждений лимиты. Они доводятся в январе в полном объеме. В частности, в случае с кладбищем в 2017 году лимиты были доведены 7 миллионов 395 тысяч. Также было перечислено в январе 444 тысячи рублей, — данные Сокуров подсматривает на лежащей перед ним справке. — Эти денежные средства, — он делает ударение на последний слог, — оставались на счету в течение календарного года. У него не было бухгалтера, не было отчетности, поэтому он не мог их использовать. Министерством была написана масса писем директору, туда постоянно выезжала первый заместитель министра Купеева, она встречалась с ним, объясняла. Мы направляли свое финансовое управление туда, но добиться от него ничего не смогли. Я прошу вас понять и принять к сведению, — говорит он агрессивно, — что это наши дети, наша боль, наше горе. Как вы себе представляете, чтобы мы эти обязательства не выполняли? Лично я этого представить не могу. Мне тяжело с этим разбираться, потому что он [Рамонов] не совсем адекватно к этому относится. С ним неоднократно и беседы проводились, и разъяснения. Вы должны понимать: когда идет бюджетное финансирование, есть определенный порядок, от которого мы не можем уйти. Мы госслужащие и должны подчиняться закону. То, что республика выделяет все денежные средства, они закладываются, есть в РОИПе, мы доводим их до него. В этом у вас не должно быть сомнений — это наша боль.

Вопрос о том, проводился ли на кладбище аудит, были ли проверки, вызывает у Купеевой реакцию крайне эмоциональную: «Я предлагаю, давайте мы с вами проведем эту проверку! Дело в том, что он ничего не хочет предоставлять, мы от него ничего добиться не можем. У него горе, у человека погибла дочь в ужасающих условиях. Если смерть пожилого человека — явление природы, то тут произошла трагедия, — последнее слово она произносит с расстановкой. — Мне лично тяжело с него спрашивать, потому что этот человек похоронил близкого человека, и не просто похоронил. Когда приходишь на это кладбище, у меня мурашки по коже бегут. И у любого, пусть даже там никто близкий у человека не лежит, текут слезы. И тут любому уже не хочется вникать в какие-либо нарушения бухгалтерского отчета или чего другого! Просто из-за масштаба трагедии!»

— Мы тоже этот народ, — повышает голос министр, — это коснулось каждого практически, мы не можем какие-то вещи себе позволить, которые вы подразумеваете. Министерство, правительство, глава — все выполняют обязательства перед этим учреждением в полном объеме.

Спрашиваю, будет ли компенсировано Рамонову то, что он потратил из личных средств, не имея доступа к бюджетным, министр в ответ говорит мне тоном, каким родители обычно объясняют детям очевидные вещи: «У него должна быть ведомость, документация. Этого закон от меня требует. Я не могу просто взять и отдать кому-то бюджетные деньги. На все, о чем будут подтверждающие документы, отдадим. Никто их в карман взять не собирается. С нашей стороны проблем нет никаких. Почему вы этого не понимаете? Мы готовы сами за него отчеты делать — он против. Ничего не подписывает, ни одного первичного документа не дает. Если вы найдете какой-то выход — я вцеплюсь в него мертвой хваткой!»

«Я проблемы не вижу. Человек покупает что-то для кладбища — может же он накладную взять. Купил, представил, получил. Вы же грамотная девочка?! — спрашивает он меня. — Я понимаю, куда вы гнете: что мы его заставляем. Но это боль нашего народа. Не только его. Там есть семьи, где по три человека погибли. Это не боль одного человека. Мы готовы на все пойти. Всеми доступными методами пытаюсь найти с ним общий язык. Любые вопросы готовы решать. Это установка просто любого жителя республики. Но закон есть закон. Их же не я принимаю».
Фото: Игорь Гаврилов / East News
***

На кладбище мне приходится вернуться — разговоры с чиновниками из министерства ЖКХ, как и беседы с «Матерями», вынуждают меня задать Рамонову несколько вопросов.

Первый из них о бухгалтерах. Версию чиновников, что специалистов посылали, но они не смогли сработаться с ним, Рамонов отвергает решительно. На самом деле он почти кричит: «Это все вранье! У людей совести нету, понятий нету: они хотят из меня сделать виноватого. Я им отправлял бухгалтеров, они их не устраивали, миллион причин придумали, чтобы их не брать, миллион причин, чтобы не финансировать. Пусть хоть одного бухгалтера покажут, которого я отправил обратно. Мне какая разница: их бухгалтер, мой бухгалтер. Стопроцентное вранье. Сейчас им звонят в правительство телеканалы и журналисты, и им отвечают, что все замечательно, с долгами рассчитались, финансирование стопроцентное. Я не говорю про семь с чем-то миллионов за прошлый и столько же за этот год. Один рубль пусть покажут — и я застрелюсь. Две недели назад, когда так называемый глава собрал этих своих министров, — они отчитались, что я 14 миллионов сожрал уже».

Он повторяет, что «понятия не имеет», каким было финансирование в годы, когда деньги поступали, всеми вопросами занималась бухгалтер. Как найти ее, он не знает: «Мне самому она нужна, а связи нет».

«По. Бумагам. Все. В. Порядке! — чеканит он и продолжает уже о своем. — А по понятиям… Ну, я все годы тратил свои деньги. Не было финансирования, Минфин не давал денег, что я их просить буду?» — Касполат обижен.

Я спрашиваю, что делать с предупреждением о готовящемся теракте, которое проигнорировали. Касполат долго молчит, а потом начинает рассказывать: «Был такой начальник УФСБ в Ингушетии Коряков. Он потом разбился в самолете. Он ночью сидел в кабинете 30 августа и плакал: "Мы знаем, что они идут туда, в Осетию, а куда — не знаем". Была из Ингушетии отправлена шифрограмма во Владикавказ. "Гриф секретно вне очереди" — это значит, что даже если бы тогдашний глава республики был бы в сауне с бабами, ему должны были это сообщение в зубы засунуть и сказать: "Читай!" Текст, как я его помню: "В Северную Осетию с целью совершения теракта движется группа боевиков. Численность и маршрут неизвестны. Необходимо блокировать административную границу с Ингушетией". На этой границе тогда было усиление из-за выборов в Чечне. После этой шифрограммы усиление почему-то сняли, — свое "почему-то" он произносит зло, рассерженно и продолжает. — Отвечают за это министр внутренних дел, он уже сдох, и Дзасохов. Они ни за что не ответили и не ответят, я так думаю», — лицо Касполата ожесточается.

Вопрос, не будет ли справедливым пересмотреть результаты следствия, привлечь этих людей к ответственности, приводит Рамонова в еще большую злобу: «Не привлечет их никто. В аду им гореть, это, видно, единственное наказание, которое им будет. Еще в 2005 году Дзасохов пришел сюда с героями. Если б не охрана — я ему просто руками вырвал бы глотку. Нет у него никаких понятий: ему совесть позволила сюда прийти, прикрываясь ветеранами. При нем детские пособия не выплачивались. Деньги приходили из Москвы — он их перегонял своему сыночку. Знаешь здание "Телеграфа" в Москве? Огроменное такое? Сыночек его выкупил. А в республике за все время правления пособия не платили».

— А в расследовании и так далее я смысла не вижу. Вот кто больше всех кричит, что нужно расследование, хоть мизер чем-то бы пожертвовал.
— Ну они же детьми пожертвовали, — недоумеваю я.
— И теперь чего? Все время детьми прикрываться? Пусть они хоть что-нибудь скажут, что они ради памяти детей сделали хорошего. Пусть хоть один мужик скажет, что он пошел в лес, хоть одного боевика ликвидировал.
— Ну были же, кто пошел?
— Трое. Кто хоть что-то сделал. Я с ними не общаюсь, но знал каждый их шаг. Они даже не догадывались, что я в курсе был. Когда говорят, что, если отомстить, станет легче, — это неправда. Чем больше — тем хуже. Сколько ни мсти — легче не становится. Может, кому-то да, но не мне. Все наоборот. Десять голов полетит, сто голов полетит — не легче ни на грамм, — по нему видно, что он говорит о чем-то лично пережитом, но от попытки углубиться в это Касполат уворачивается.

«Знаешь, я родился не в Беслане, лет 20 назад переехал сюда, потому что лучше народа нигде не было. Самые добрые, порядочные люди жили здесь, — меняет он тему. — После 3 сентября им словно мозг всем развернули. Хуже, чем в Беслане, людей сейчас нету. Зациклились тогда на гуманитарке, потом на деньгах, на квартирах. Пусть хоть мизер бы сделали ради своих детей. То, что я здесь делаю, — это одно. Но вдобавок целый военно-патриотический клуб у меня. Много миллионов в него вложил. Люди говорят: "Он ненормальный: миллионы вкладывает, не имея ничего". Не понимают, что я в их же детей вкладываюсь. Они понапридумывали про бухгалтеров, про отчетность. Бесланские матери меня обвиняют, что у меня якобы крыша поехала. Я для них ненормальный. Нет у меня желания видеться, общаться с кем-то из них».

«Вы же все равно видетесь, они приходят», — удивляюсь я.

«Ну-ну, приходят, — раздраженно отвечает Рамонов. — Я уже столько всего здесь насмотрелся. Не говорю про всех, про некоторых в кавычках. Я видел показательный плач на могиле ребенка на камеру. Мать, которая ни разу не пустила слезу, рыдала в голос, пока работала камера, — Касполат говорит, что примирение с ними ему не нужно. — Они сами мне не нужны. Я не могу. Если я вижу в человеке внутри все это дерьмо — я не могу к нему нормально относиться».

Он только заканчивает фразу, как вдруг сквозь нее прорывается странный звук, доносящийся из соседней комнаты, — ветер приоткрыл дверь, ведущую туда. Такой звук получается только одним образом: когда из магазина от автомата Калашникова выщелкивают патроны. Пару минут спустя в комнату, где мы общаемся, заходит юноша с перевернутой армейской панамой в руках. «Вот, сделал», — протягивает он панаму, в которую ссыпаны патроны, Касполату, а потом замечает меня, краснеет и просит прощения, что помешал. Смотритель расцветает от гордости: «Мой воспитанник, в армию его готовлю, за два месяца научу, и он у меня придет туда не просто бойцом, а на уровне инструкторов». Мальчик смущается еще больше и быстро уходит, через щель в двери слышен звук снаряжаемого магазина.

«...Есть такой мальчик Азамат Мукагов, ему два годика было тогда. Кто-то вынес его из спортзала. Состояние было такое: живот разорван, кишки наружу. Его везут в больницу бесланскую, там говорят, что мальчишка не жилец. А на поле был развернут палаточный госпиталь, малыша отдали врачам, сделали операцию. Врач, который оперировал, везет его следующей ночью в Москву на руках. Там еще три операции. А доктор этот, Яндиев Сулейман, по национальности ингуш. Видишь, нет разницы, кто по национальности, кто по вере. Одни ингуши пришли детей убивать, другой ингуш из трупа сделал человека. Страшно тебе?» — вдруг спрашивает он. Я не отвечаю, и Рамонов расходится: «Если я тебе позову одного отца и он в подробностях тебе расскажет, что было с сыном, до мелочей, ты с ума сойдешь! А я уже привык к этому. В 2005 году летом вот тут у меня под окнами три женщины сидят и обсуждают, как их дети умерли. Одна говорит: "Моему ребенку пуля в голову попала". Другая: "Моему руку и ногу оторвало". А третья говорит: "А мне принесли черный пакет и сказали: вот твой ребенок"».
***

С Эллой Кесаевой, главой комитета «Голос Беслана», противостоящего «Матерям» в этом конфликте, мне встретиться не удается. Она в отъезде, в городе будет нескоро. В итоге мы созваниваемся, и она, нехотя сказав, что все уже упомянуто в их заявлении, соглашается дать комментарий.

«Мы считаем, что, если о финансировании кладбища власти забывали два года, это не повод увольнять смотрителя. И особенно важно то, что нужно разбираться во всех этих денежных вопросах вокруг мемориала. Но уж начинать точно не со смотрителя, человека, у которого погибла дочь и который добросовестно относится к своим обязанностям», — Кесаева формулирует все так четко, словно с листа зачитывает манифест.

«Мы заступаемся за Рамонова, хотя был инцидент и с его агрессией в отношении меня, и с Костюченко (Елена Костюченко — журналист «Новой газеты») история. Это говорит о том, что у нас взгляд непредвзятый, необъективности нет. Но один вопрос — его поведение, другой — финансовая отчетность. Мы категорически против того, чтобы все это смешивать. То, что он когда-то совершенно неправильно себя повел, абсолютно не значит, что он растратчик!»

Когда я рассказываю Элле, что все чиновники, с которыми удалось пообщаться, настроены к Касполату лояльно и, кажется, искренне пытаются ему помочь, она взрывается: «Никакой чиновник потерпевшего не пожалел за все это время. Чиновники обворовывают нас, это они так жалеют, что ли? Это все сказки, рассчитанные на человека неосведомленного, вроде вас. Я абсолютно уверена, что нет вообще никаких доказательств, что он там что-то растратил, просто правительство усмотрело в этой истории свой интерес». Какой именно интерес, глава «Голоса» не уточняет, а мои робкие попытки сказать, что ситуация не выглядит так, словно власти пытаются Рамонова уволить или обвинить в махинациях, Кесаева полностью игнорирует. Она говорит, что уверена, что деньги до кладбища два года не доходили: «Мы можем массу примеров привести, когда наше правительство спокойно миллионы и миллионы куда-то девает и никто за это не отвечает. И мы неоднократно просили разобраться в куда более коррумпированных схемах относительно денежных средств, которые должны были получить потерпевшие, а они в чьих-то руках осели. А теперь "Матерей" почему-то семь миллионов на кладбище волнуют, а сотни миллионов не интересуют. Сотни миллионов куда-то деваются из программ помощи потерпевшим. Почему с них не начали отчет, почему начали с Касполата Рамонова, челове

 10 
 : 10 Августа 2018, 13:17:20 
Автор Leon - Последний ответ от Leon
На канале "МБ" выкладываются видеозаписи суда над Кулаевым:
https://www.youtube.com/channel/UCeEPvbbhREs3qFVb4HXi4cQ/videos

Страниц: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
Факты и Мифы Беслана  |  Последние сообщения


Войти

Powered by MySQL Powered by PHP Powered by SMF 1.1.10 | SMF © 2006-2009, Simple Machines LLC Valid XHTML 1.0! Valid CSS!